Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 380 – Ксения Соболева

— Не фрагменты, — сказала я. — Хроника целиком.

Седьмой свет прошёл через осколки.

И тогда печати показали всё.

Не нам одним.

Всему залу, а через открытые контуры — Главному залу, внутреннему двору, верхним галереям, городским смотровым башням, всем, кто был связан с академией кровью, обучением, службой или страхом. Это уже не было моим драконьим голосом. Это говорили печати, которые слишком долго заставляли молчать.

Они показали первую клятву академии: «Кровь открывается только тому, кто имеет право сказать нет». Показали, как Совет нового состава начал вырезать эти строки из устава. Показали, как Морвэйны приходили не с оружием, а с доказательствами опытов над полукровками. Показали сердце полигона до и после — живой осколок древней драконьей жертвы, превращённый в устройство кормления страхом. Показали детей в ночных маршрутах. Нару Вельс. Ильду Шен. Мальчика с полукровным знаком у ключицы. Девушку, которая повторяла «не хочу», пока Сарвен записывал показатели. Показали Мариэль, маленькую, спрятанную под именем Вейр. Показали Элиару, передающую дочь служительнице, пока старый Арденн блокирует северный выход, Роаны поднимают алые боевые печати, Далены искажают зеркальные хроники, Совет запускает искусственные контуры. Показали не мифический мятеж, а переворот.

Потом печати показали десятилетия после.

Не все дома одинаково. Это было важно. Правда не упростила вину до удобного «все одинаковые чудовища». Она показала точнее, а потому страшнее. Роаны участвовали активно — деньгами, кровью, людьми, брачными договорами, поставками «нестабильных» наследников на проверку. Совет руководил. Сарвен отбирал, проводил, записывал, устранял. Часть Арденнов удерживала контуры, иногда не зная всего, иногда предпочитая не знать. Далены скрывали хроники. Вальторы давали охрану. Варны и Эйстры подписывали «меры стабилизации», некоторые веря в угрозу, некоторые просто не спрашивая, куда исчезают дети из младших ветвей. Чистых не было. Разными были глубина и степень добровольности. Но печати не позволяли никому спрятаться за общим дымом.

В Главном зале, куда транслировалась хроника, поднялся крик.

Не один.

Сотни.

Кто-то плакал. Кто-то кричал имена. Кто-то требовал остановить показ, но печати больше не слушались тех, кто боялся смотреть. Высокородные, десятилетиями называвшие себя чистыми, увидели, чем чистили их линии. Страхом. Смертью. Памятью, выжженной у служанок. Детьми, превращёнными в «нестандартные отклонения». Женщинами, переданными по договорам. Полукровками, списанными как несчастные случаи.

И тогда случилось то, чего я не ожидала.

В зал северного крыла вошла Эвелина Роан.

Её никто не привёл. По крайней мере, не силой. Она появилась в дверях между двумя служанками, бледная, худая, с потухшими глазами и волосами, убранными небрежно, совсем не похожая на ту алую наследницу, которая когда-то стояла на лестнице и требовала, чтобы Лиана на коленях вымыла ступени за своё «грязное существование». От прежней Эвелины остались только резкие черты лица и родовая гордость, сломанная, но не исчезнувшая. На ней не было украшений. На запястьях — следы лекарских удерживающих нитей. «Лечение» дома Роан, вероятно, оказалось не таким мягким, как писали в распоряжениях.

За ней ворвался Адриан Роан.