Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 377 – Ксения Соболева

Война ещё не закончилась.

Но теперь у неё впервые был не только враг.

У неё был союз.

Глава 44. Позор высококровных

Северное крыло брали не штурмом. Это было бы слишком просто для финала старой лжи. Гравен, конечно, предпочёл бы именно штурм: короткий приказ, удар боевой кафедры, выбитые двери, Сарвен в цепях или в крови, Совет в углу, Роаны на полу, все живы, кроме тех, кто не успел вовремя поднять руки. Но Академия драконьей крови слишком долго жила в мире, где грубая сила считалась привилегией высокородных, а порядок — красивой обёрткой для насилия. Если мы входили туда только мечом, Совет потом сказал бы: вот, мятежная кровь снова принесла хаос. Если мы входили туда только печатями, Сарвен снова попытался бы назвать их искажёнными. Если мы входили туда тайно, правда опять оказалась бы в руках тех, кто умеет её прятать.

Поэтому мы вошли при свидетелях.

Это было решение Тарена, и, как почти все его лучшие решения, прозвучало сначала до неприличия сухо. Он стоял над картой северного крыла, бледный, с кругами под глазами и с тем самым выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда история совершала грубую ошибку в оформлении документов.

— Сарвен десятилетиями выигрывал потому, что каждый ритуал был закрытым, — сказал он. — Закрытая комната, закрытый контур, закрытая формулировка, закрытый протокол, закрытая могила. Нельзя снова давать ему закрытое пространство. Северное крыло нужно открывать при свидетелях. Не толпой, иначе будет давка и паника. Но с представителями всех сторон, которые потом не смогут сказать, что видели чужую версию.

Лиор тогда посмотрела на него почти с уважением, хотя тут же испортила момент фразой:

— Нарв, если бы вы спали хотя бы иногда, я бы, возможно, начала считать вас полезным для общества.

— Я боюсь, сон снизит мою архивную тревожность, а она сейчас заменяет мне волю к жизни.

— Не волнуйтесь. Ваша тревожность переживёт любую настойку.

В свидетели взяли Дейн — как специалиста по печатям, Лиор — как лекаря, Гравена — как силовую гарантию, Ниру — как представительницу кадетов низшего крыла и непосредственную свидетельницу испытания, Эйрика — как участника команды и представителя тех, кого дома привыкли признавать наполовину. От высокородных, после долгого и очень некрасивого спора, пришлось допустить двоих: младшего Вальтора, которого мы вытащили с мостов, и девушку из команды Даленов, ту самую, что помогла после зеркального ветра. Они стояли неуверенно, особенно под взглядами своих, но пришли сами. Это имело значение. Не потому, что я внезапно поверила в высокородную совесть. А потому, что старая система рушится не только тогда, когда нижние поднимаются. Она рушится окончательно, когда внутри верхних трескается уверенность, будто их чистота не запачкана чужой кровью.

Каэль должен был остаться в лекарском крыле.

Это было не просьбой, а приказом Лиор, поддержанным мной, Гравеном, Дейн и, кажется, даже стенами, если бы у стен спросили мнение. После ритуала Сарвена он едва держался на ногах. След Мариэль, раскрытый как свидетельство, больше не жёг его прежней слепой болью, но оставил после себя глубокий откат: магические каналы были истощены, запястье после советского браслета выглядело так, будто металл пытался прорасти внутрь кости, а ректорская цепь — вернее, то, что от неё осталось, — больше не слушалась его без вопроса. Академия сама теперь спрашивала согласие у хранителя. И, возможно, именно поэтому Каэль всё равно встал у двери, когда мы собирались уходить.