Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 38 – Ксения Соболева

Когда я вошла в аудиторию, разговоры стихли не сразу, а волной - от ближайших рядов к дальним. Просторный зал с полукруглыми скамьями, высоким окном за кафедрой и огромной настенной картой империи, где земли великих домов были обозначены разными оттенками красного, золота, синего и чёрного. Места распределялись неофициально, но жёстче любого приказа. Верхние ряды занимали кадеты старших и богатых домов; средние - те, кто имел хорошее происхождение, но не достаточное для наглости; нижние, ближе к кафедре и подальше от удобного обзора, доставались таким, как Лиана, то есть тем, кого академия формально пустила внутрь, но не собиралась делать равными. Прежняя Лиана, память подсказала, всегда садилась в самый край нижнего ряда, у прохода, чтобы можно было быстро выйти, если кто-то подложит на сиденье заклятую иглу, прольёт чернила или швырнёт записку с очередной мерзостью. Я подошла именно туда, но садиться не стала сразу. Сначала посмотрела на скамью.

На ней лежал маленький букетик увядших белых цветов, перевязанный чёрной лентой. Похоронный. К нему была прикреплена записка: «По невинности, умершей вчера». Несколько девушек в верхнем ряду тихо прыснули. Я взяла букет, развернула записку, прочитала ещё раз и подняла глаза. В третьем ряду сидела Мира. Лицо у неё было мягкое, невинное, почти испуганное, будто она сама только что увидела этот букет и не понимала, кто мог быть настолько жесток. Рядом, чуть выше, устроилась Эвелина Роан - сияющая, безупречная, в форме с алыми вставками и золотым родовым знаком на рукаве. Она не смеялась. Ей это было не нужно. Она просто смотрела, ожидая, что я сделаю: покраснею, выброшу букет, расплачусь, начну оправдываться или, что было бы ещё вкуснее, сорвусь на крик.

Я опустила букет в чернильницу на столе перед собой.

— Спасибо, - сказала я достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды. - Цветы пригодятся. В этой аудитории действительно чем-то пахнет.

Смех не раздался. Слишком неожиданно. Люди ещё не поняли, можно ли смеяться, если шутка направлена не в ту сторону. Я села, открыла тетрадь и постаралась выглядеть так, будто кладбищенские букеты на учебных местах - обычное дело. Внутри же у меня дрожали не руки даже, а что-то глубже. Не от страха. От постоянного усилия держать тело Лианы под своим голосом. Оно помнило, что в таких случаях нужно съёжиться. Я каждый раз заставляла его расправляться заново. Это утомляло сильнее, чем боль в рёбрах.

Магистр истории, полный мужчина с серебряной бородкой и мелкими усталыми глазами, вошёл через боковую дверь ровно с ударом учебного звона. Его звали магистр Тервин, и память Лианы относилась к нему осторожно: не злой, но трусливый; не травит, но не защищает; читает лекции так, будто каждый факт заранее согласован с теми, кто платит за стены. Он бросил на меня один быстрый взгляд, заметил букет в чернильнице, сделал вид, что ничего не увидел, и начал занятие. Тема оказалась почти издевательски подходящей: «Сословное равновесие драконьей империи после подавления южных мятежей». Магистр говорил о древних домах, чистоте линий, ответственности крови и необходимости сохранять порядок, при котором сильные защищают слабых, а слабые служат стабильности общего мира. В верхних рядах слушали скучающе; им с детства рассказывали то же самое другими словами. Я записывала. Не потому, что верила, а потому, что ложь, произнесённая официальным языком, иногда выдаёт себя лучше признаний.