Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 167 – Ксения Соболева

— Разумеется. У академии талант убивать смысл формулировкой.

— Здесь дела тех, кого нельзя включить в обычный архив выпускников, но нельзя уничтожить полностью. Исключённые по тяжёлым нарушениям. Умершие при спорных обстоятельствах. Пропавшие. Те, чьи родовые дома требовали закрытия материалов. Те, у кого родовых домов не было, но дело почему-то становилось неудобным.

— Как Лиана?

Он посмотрел на ближайший шкаф.

— Её дела здесь ещё нет.

Слово «ещё» легло на стол между нами холодным ножом.

— И не будет, — сказала я.

— Тогда лучше понять, кто лежит в соседних ящиках.

Он подошёл к дальнему шкафу и вынул связку тонких ключей. Я заметила, что руки у него дрожат. Не сильно, но дрожат. Тарен боялся. Не любопытно боялся, не театрально — по-настоящему. Комната забытых имён была опаснее старого архива с легендами о Морвэйнах. Легенды можно назвать сказками. Списки мёртвых — сложнее.

— Как ты нашёл? — спросила я.

— После твоего заявления я проверил старые закрытые категории. Искал дела с похожими отметками: слабый родовой отклик, нестандартная кровь, дисциплинарный позор перед смертью или исключением, обвинения в непристойном поведении. Сначала думал, что будет одно-два. Потом… — Он замолчал.

— Сколько?

— За двадцать лет — восемь точно. Возможно, больше. Я взял только те, где совпадений слишком много.

Восемь.

Я почувствовала, как внутри что-то тяжело опустилось. Одно дело — подозревать систему. Другое — услышать число. Восемь не похоже на случайность. Восемь — это уже не трагедия, а метод.

Тарен положил на стол первую папку. На табличке было имя: «Элла Райн, младший круг, год 1187». Он открыл дело осторожно, как лекарь вскрывает старую рану. Внутри лежали листы: поступление, проверка крови, отчёты преподавателей, дисциплинарные замечания, лекарская выписка, протокол смерти.

— Элла Райн, — сказал Тарен тихо. — Полукровка. Мать — прачка при доме Вальтор, отец неизвестен. Принята после слабого нестандартного отклика. В описании: «тёмно-рубиновая рябь с отклонением к чёрному». Через два года обвинена в краже родового амулета у старшей кадетки. Потом — в попытке провести приворотный ритуал. Погибла при падении с восточной галереи. Официально — самоубийство на почве позора.

Я взяла лист с проверкой крови. Почерк был чужой, сухой. «Отклик слабый, но устойчивый. Не классифицируется по стандартной шкале. Рекомендуется наблюдение». Наблюдение. Сколько раз это слово уже встречалось? В отношении Лианы тоже. Наблюдение часто становилось первым мягким шагом к клетке.

— Были письма? — спросила я.

— Упоминаются «болезненные записки» к старшему наставнику из дома Вальтор. Оригиналы изъяты семьёй наставника для защиты чести имени.

— Удобно.

— Да.

Вторая папка: «Мирен Аш, год 1191». Юноша из низшего крыла, сын конюшенного мастера и неизвестной женщины из служебного дома. Проявление — «серо-алый всплеск с реакцией учебной печати». До смерти обвинялся в нападении на высокородного кадета и «бредовых заявлениях о голосах в старых стенах». Погиб в дисциплинарной камере, официально — остановка сердца после магического срыва. На полях лекарской выписки рукой неизвестного было написано: «Следы удержания на запястьях не соответствуют стандартным браслетам». Запись перечёркнута. Лекарь, подписавший её, через год покинул академию.