Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 12 – Ксения Соболева

Я тоже не знала.

Кто убил Лиану Вейр? Почему её смерть замаскировали под позор? Что произошло в Северной башне? Почему ректор не выглядел удивлённым настолько, насколько должен был? И что за мир, где слово «позор» можно выжечь на груди девушки до того, как кто-то спросит, жива ли она вообще?

Двери Главного зала открылись передо мной тяжело, с низким каменным гулом. За ними тянулся длинный коридор, залитый синим светом из высоких окон. Где-то далеко, за стенами академии, прокричала птица или зверь - хрипло, протяжно, почти по-драконьи. Меня повели вперёд, и каждый шаг отдавался болью, но эта боль уже не была только слабостью. Она становилась счётом. Первой строкой в длинном списке.

Я не знала правил этой академии.

Не знала, как пользоваться магией.

Не знала, кто здесь враг, кто трус, кто убийца, а кто просто привык смотреть, как ломают других.

Но одно я поняла совершенно ясно: прежняя Лиана Вейр умерла на полу их красивого мира, затоптанная чужим презрением, чужими интригами и собственной наивной надеждой. А я очнулась на этом полу вместо неё.

И, значит, кто-то очень сильно ошибся.

Потому что я не собиралась становиться удобным трупом.

Я собиралась встать.

И когда-нибудь они все пожалеют, что не дали мне умереть тихо.

Глава 2. Чужое тело, чужая ненависть

До лекарского крыла меня не донесли. Вернее, донесли почти - до высокого коридора с зелёными стеклянными фонарями, пахнущего травами, спиртом и чем-то горьким, похожим на полынь, - но уже там выяснилось, что милосердие Академии драконьей крови, как и её законность, имеет строго ограниченное время действия. Магистр Лиор успела наложить на мои рёбра тугую светящуюся повязку, напоить меня густой терпкой дрянью из серебряной чашки и смазать ожог на груди холодной мазью, от которой кожа сначала онемела, а потом стала чесаться так, будто под ней копошились муравьи. Она распорядилась оставить меня под наблюдением хотя бы до утра, но почти сразу в дверях появился магистр Орн, всё такой же сухой, жёлчный, с лицом человека, которого смертельно раздражает любая неучтённая человеческая боль, особенно если из-за неё приходится переписывать документы. Он вежливо сообщил, что лекарское крыло предназначено для кадетов с подтверждённым правом полного академического содержания, а мой статус на время расследования «ограничен». Магистр Лиор посмотрела на него так, что в другом мире на её месте уже вызывали бы юриста, профсоюз и санитарную инспекцию, но здесь, в мире чёрного камня, серебряных драконов и клейма позора на груди, сухой чиновник оказался сильнее лекаря.

Я сидела на краю узкой лечебной кушетки, обхватив себя руками, и слушала их спор не как участник, а как человек, случайно заглянувший в чужую административную бездну. Тело всё ещё дрожало после зала, но дрожь была уже не такой унизительной; исцеление приглушило самые острые края боли, зато оставило после себя тяжёлую ватную слабость. Перед глазами временами вспыхивали белые пятна. В висках гудело. Горло саднило при каждом вдохе, и говорить было трудно, но я всё же молчала не из слабости, а потому, что хотела понять, на какой именно лестнице местной иерархии мне приготовили ступеньку. Очень низкую, судя по всему. Ниже кадетских комнат, ниже права на койку в лекарском крыле, ниже даже сочувствия, которое здесь выдавалось не по степени травмы, а по чистоте происхождения. Лиана Вейр формально числилась ученицей академии, но её можно было поднять с пола Главного зала, осмотреть как вещдок, залечить настолько, чтобы не умерла сразу, и отправить обратно туда, где ей, по мнению системы, и полагалось быть: в свою каморку при ученическом крыле, на границе между кадетами и прислугой.