Книга Брак с Драконом: Почему это так Сложно?, страница 99 – Алекса Рид

— Ты уже не спишь, — сказал голос над ухом. Низкий, бархатистый, чуть хриплый со сна. Клаус.

Я замерла. Воспоминания хлынули потоком. Бал. Вино. Авианна. Женщина с короткими волосами. «Мама Клауса». А потом — темнота. И этот голос, который шептал что-то, успокаивал. Или мне приснилось?

— Я… что ты здесь делаешь? — прошептала я, не открывая глаз. Боялась, что если увижу его, то покраснею. А я и так уже горела. Щёки, шея, даже кончики ушей.

— Лежу, — спокойно ответил он. — И глажу тебя по голове. Ты не возражаешь?

Я открыла глаза.

Мы лежали в моей кровати. Я — под одеялом, укутанная до подбородка. Он — поверх, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом, которая сползла с плеча, открывая ключицу и край кожи. Его рука лежала на моей голове, пальцы перебирали волосы, запутались в прядях.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было насмешки. Только усталость. Похоже вчера я изрядно его вымотала.

— Ты… ты спал здесь? — спросила я, чувствуя, как щёки заливаются краской.

— Сидел в кресле, — он кивнул в сторону камина. — Ты стонала во сне. Громко. Я перебрался на кровать, чтобы успокоить. Думал, что тебе снится кошмар.

— И успокоил?

— Ты перестала стонать. И прижалась ко мне. Я не стал отодвигаться. Мне было… приятно.

Я покраснела ещё сильнее. Кажется, даже уши горели. Я чувствовала тепло его тела через одеяло, через ткань. Очень близко.

— Который час? — спросила я, чтобы сказать хоть что-то.

— Раннее утро, — он убрал руку с моей головы, и я почувствовала, как холодок пробежал по коже. — Солнце только встало. Скоро начнётся испытание. Но ты ещё можешь полежать.

Я попыталась встать, откинуть одеяло, но он прижал меня за плечи — мягко, но настойчиво, так, что я не могла пошевелиться. Ладони Клауса были горячими даже сквозь тонкую ткань рубашки.

— Не убегай, — сказал он, и его голос дрогнул. — Побудь ещё немного со мной. Пожалуйста. Это всё, что мне сегодня нужно.

Я замерла. Он никогда не говорил «пожалуйста». Он никогда не просил. Приказывал, требовал, настаивал, насмехался — но не просил. Это было что-то новое. Что-то пугающее.

— Ты странно себя ведёшь, — сказала я, глядя на него. — Что вчера случилось? Почему ты такой?

— Ты вела себя странно весь вечер, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики. — Так что я могу позволить себе минутную слабость. Думаю, ты не против. Тем более что не помнишь.

— Что я делала? — я попыталась вспомнить. Бал, танцы, вино. Потом — провал. Только обрывки: чьи-то руки, его голос, его мама. — Я ничего не помню. Помню, что пила с Авианной. А потом… темнота.

— Поверь, некоторые вещи лучше не вспоминать. Стыдно будет. Я не хочу, чтобы ты меня избегала.

— Ты меня пугаешь. Я что-то ужасное сделала?

— Не ужасное, — он погладил меня по щеке тыльной стороной ладони, и этот жест был таким неожиданным, таким нежным, что я перестала дышать. — Ты вела себя мило. Смешно. Глупо. Ты хотела меня поцеловать.

— Я… что?

— И не только, — он улыбнулся. — Но остальное я рассказывать не буду. Чтобы ты не умерла от стыда.

Я хотела спросить ещё, но голова вдруг пронзилась острой болью. Я поморщилась, прижала ладонь к виску.

— Голова раскалывается, — простонала я.

— Похмелье от зелья, — он перегнулся через меня, доставая что-то с прикроватного столика. Его рубашка распахнулась, и я увидела его торс — широкие плечи, рельефные мышцы, оттенки чешуи на ключицах и груди, которая переливалась при свете утра. Он был прекрасен. И я не могла отвести взгляд. Сердце забилось где-то в горле.