Книга Против течения, страница 46 – Наталия Романова

Хотя… какая разница? Вита эта если и крещёная, то в никонианской церкви, и, судя по поведению в храме, знает о собственной религии примерно ничего.

И опять же – ему какая разница?

В свете фар мелькнули три покачивающихся силуэта. Понятно всё, молодёжь празднует вечер.

Не Захару осуждать, не его дело. Свои бы грехи отмолить, с искушением справиться, душу спасти.

Стоп.

Это же Василиса, старшенькая Митрофана, на первых курсах меда учится, если Захар не ошибался.

Стоит, качается, подружку под локоток держит. В их согласии не было категоричного запрета на употребление алкоголя, но настоятельно рекомендовано воздерживаться, тем паче в пост.

Кофе – и тот лучше не пить, энергетики под запретом, про курению и другой дурман говорить нечего – отлучат.

А здесь молодая девчонка идёт, красуется на весь белый свет.

Ладно – красуется, полбеды. Влипнет в историю, сама рада не будет.

— Василиса?! Ты пьяная, что ли?! – выглянул он из машины.

Оп-па-чки!

Пьяная-то у нас не богобоязненная Василиса, а Виталия, свет, Генриховна.

Ещё и обзывается…

Глава 12

Просыпалась я медленно, словно из ада поднималась, с самой чёрной его глубины. Настолько плохо мне не было никогда в жизни, даже… Нет, никогда не было.

У меня имелся опыт употребления алкоголя, я не дожила до двадцати лет совсем уж «тёмной», но это всегда были слабоалкогольные напитки в небольшом количестве, символическом. Наутро после употребления я всегда чувствовала себя отвратительно, сегодняшнее же утро, если на улице утро, конечно, просто ужасно.

Медленно повернула голову в сторону окна, откуда лился сизый предрассветный свет.

Не закат же, нет?

В голове, словно раскалённый свинец, разлился, ужас! Почему-то болело правое бедро, ныли нога и рука.

Я попыталась встать. Первое что увидела – пластиковый таз у кровати с водой на дне, в районе моей головы. Интересно…

Направилась в ванную комнату. Она в доме бабушки была отдельно от туалета, и довольно просторная. Там помещались не только привычные ванна, раковина и стиральная машина – благо, в общежитии я научилась пользоваться этим чудом техники, – но и пара шкафов, до которых у меня не дошли руки.

Идти нужно было через кухню. Я и шла, вернее – с трудом перебирала ногами, держась за стены. Каждое движение отдавалось болью в голове и почему-то в бедре. В какой-то момент остановилась, чувствуя, как кровь стремительно отходит от лица.

Да что там, вообще испаряется из моего бренного тела.

Совсем. Навсегда. В никуда.

Замерла, уставившись на Захара Дорофеевича – отца собственного ученика, между прочим, – стоявшего у открытого холодильника, скептически разглядывая мои запасы еды.

Ну как запасы… Остатки сметаны, несколько глазированных сырков и хвостик засохшей колбасы ведь можно считать едой?

— Утро доброе, – хмуро проговорил он, глядя на меня в упор, поджимая недовольно губы.

Я в ужасе уставилась в ответ, потом быстро перевела взгляд на себя, сообразив, что на мне точно нет платья, но во что-то я одета.

Во что, а?

Ситцевая рубашка до середины икры в маленький красный цветочек с крупным кружевом на груди, с плечом, съехавшим вбок, демонстрирующим всему миру в лице конкретного фермера ключицу и острое плечо.

А как бы она ни съехала, эта неизвестно откуда взявшаяся ночнушка, аж пятьдесят второго размера, не меньше, тогда как мой размер был сорок вторым. И это когда я не худела от перегрузок или волнений.