Книга Прайс на тело, страница 41 – Виктория Авантюрин

Амелька, собрав в кулак последние силы, толкнула дверь и вошла в кабинет. Всё внутри неё сопротивлялось этому шагу, но отступать уже было поздно. Луиза, как всегда, сидела в своём кресле — в этом высоком, будто трон, обтянутом кожей, в котором она выглядела ещё величественнее и холоднее. Она не спешила произносить ни слова. Лишь подняла взгляд и вперила его прямо в Амельку. Этот взгляд был дерзким, тяжёлым, наглым — словно рентген, пробивающий насквозь и вытаскивающий наружу все её тайные мысли.

В груди у Амельки сердце сделало резкий скачок и будто провалилось вниз, в какую-то чёрную бездну. Она почувствовала, как колени предательски подкашиваются, а пальцы дрожат так сильно, что едва удерживают конверт. Сухость во рту сковала язык, и каждое дыхание отдавалось в ушах гулом.

Луиза наконец нарушила тишину. Её голос прозвучал спокойно, даже лениво, но от этого ещё страшнее — Ну что, — протянула она, — не хочешь мне ничего сказать?

Слова упали, как камни. У Амельки внутри всё сжалось, будто что-то холодное и безжалостное сомкнуло на её груди. Она на секунду потеряла ориентацию в пространстве: голова закружилась, сердце упало ещё ниже, а по позвоночнику пробежала ледяная дрожь.

«Что она знает? — металось в голове. — Что я сделала не так? Что будет дальше?..»

Но в этой смертельной паузе, едва переводя дыхание, Амелька всё-таки заставила себя ответить — Нет… ничего. Что случилось?.. Вот деньги, — она протянула конверт, — от прошлого клиента. В номере. А что… что я должна была ещё сказать?

Её голос прозвучал тихо и неровно, словно чужой. Слова с трудом выдавливались наружу, и каждое давалось через усилие.

И тут раздался смех Луизы. Он был резким, громким, переливчатым — словно раскат грома в закрытом пространстве. Этот смех, пронзительный и холодный, разлетелся по кабинету, ударился о стены и вернулся эхом. У Амельки в животе всё сжалось в тугой узел, дыхание перехватило, и казалось, что стены кабинета вдруг стали уже и ближе.

От этого смеха ей стало ещё страшнее. В нём было что-то издевательское, что-то хищное, как у зверя, играющего со своей добычей. Амелька чувствовала себя маленькой, беспомощной, будто загнанный зверёк, которого вот-вот сомнут.

Всё внутри неё кричало: «Беги!» Но ноги не слушались. Она стояла и смотрела на Луизу, которая смеялась так, словно знала нечто, что должно было разрушить Амельку окончательно.

Луиза смотрела на неё так, будто читала прописные буквы на открытой странице — с той самой усмешкой, в которой смешались надменность и наслаждение чужой беспомощностью. Её глаза были холодны, как стёкла, а взгляд — остёр, как лезвие: она не просто смотрела — она по кусочкам разбирала Амельку, вытягивала из неё всё, что могла найти. В этой усмешке было и презрение, и угрозы, и тихая, уверенная радость человека, который знает о чужой вине больше, чем сам согрешивший.

Пауза растянулась. Время будто сжалось до одного глухого удара. Амелька чувствовала, как каждый звук кабинета — шелест бумаги, тик часов, приглушённый шелест её одежды — увеличивается, как будто всё вдруг оказалось под микроскопом и теперь нельзя было спрятаться за мгновением. Сердце рвануло в грудной клетке, скользнуло вниз, оставив в горле ледяной комок. Дыхание стало неглубоким, поверхностным; мир сузился до лица Луизы и до того, как её слова будут звучать.