Книга Прайс на тело, страница 33 – Виктория Авантюрин

И одновременно я понимал её. Я понимал, что она боялась, что скрывала, что действовала из страха, что её поведение — результат выживания. Но понимание не заглушало внутренней буря. Злость, ярость, желание уничтожить её буквально переполняли меня. Мне хотелось задушить её, сделать так, чтобы она исчезла из моей жизни, навсегда стереть все воспоминания о той ночи, о компромате, обо всём, что она знала. Я хотел, чтобы она просто исчезла, чтобы больше никогда не всплывали эти факты, не открывались старые раны.

В то же время во мне росло странное, диковатое чувство, которое я не мог понять до конца. Я смотрел на неё, и меня пробивало внутреннее тепло, смешанное с этой яростью. Как придурок, я понимал, что я влюбился в неё. Влюбился в человека, который скрывал столько правды, который обманул меня, который был частью всего этого хаоса. И это чувство только усиливало бурю: я не знал, хочу ли я убить её или прижать к себе, защитить, понять, что происходит, разобраться.

Она сидела передо мной, в полном ужасе, глаза её были огромные, руки сжимались, плечи дрожали. Я смотрел на неё и понимал, что она использует этот момент, что она знает о моих чувствах, и это делало её одновременно слабой и сильной, уязвимой и опасной. Мне хотелось выжать из неё всю правду, получить компромат, узнать, кто именно был на той вечеринке, кто причастен к убийству отца. И в то же время мне хотелось, чтобы она просто исчезла, потому что я не мог справиться с тем, как она меня ввергла в этот хаос.

Я вдохнул глубоко, пытаясь уложить мысли в какую-то последовательность. «Давай тогда так», — сказал я наконец, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё горело. «Я достану ноутбук, будем просматривать фотографии с дня рождения моей матери… и возможно ты наткнёшься на того, кого узнала».

Павел сидел в гостиной, опираясь локтями на колени, глаза уставились в пустоту, но на самом деле он видел всё и сразу — и ту ночь, и слова Амелии, и свои собственные мысли, крутящиеся, как вихрь. Он понимал, что Амелия натворила делов, скрывала, что-то утаивала, что-то оставляла за гранью его понимания, и это чувство недосказанности подтачивало его изнутри. В груди сжималось что-то острое — смесь гнева, разочарования и странного, болезненного притяжения. Он не мог не думать о том, что, возможно, Амелия работает на Луизу, что её прошлое и её настоящие тайны переплелись в единый клубок, который невозможно распутать. И всё же — несмотря на подозрения, несмотря на недоверие, она была здесь, перед ним, откровенно и уязвимо, и это откровение, это признание о той страшной ночи, о смерти его отца — оно задело его за живое, больно, как удар током, и одновременно разбудило в нём чувство ответственности, которое он даже не знал, что существует.

Когда он проводил Амелию в гостевую комнату, его движения были механичны, будто тело действовало само, без участия разума. Он постелил ей кровать, аккуратно расправил одеяло, почти боясь нарушить её хрупкую тишину. Амелия пыталась устроиться, пыталась уснуть, но её глаза всё время открывались, взгляд натыкался на темные углы комнаты, на тень от лампы, на собственные мысли, которые не давали покоя. Она ворочалась, поджимала ноги, подбирала под голову руки, словно ища точку опоры во всём этом хаосе. Павел тихо наблюдал за ней с порога, не в силах оторваться, одновременно желая уйти, чтобы не вторгаться, и не оставлять её одну.