Книга Предатель. Ты меня не сломаешь, страница 47 – Юлия Обручева

Миша перехватывает мою ладонь и прижимается к ней губами, оставляя долгий, согревающий поцелуй. На его губах расцветает мягкая, успокаивающая улыбка.

— Глупая моя, — шепчет он, глядя на меня с бесконечной преданностью. — Время не имеет значения. Я готов был ждать сколько угодно. И готов ждать еще столько, сколько потребуется, пока заживут все твои раны. Главное, что теперь мы вместе.

Я закрываю глаза и снова прижимаюсь к нему, растворяясь в его тепле. Дом вокруг нас молчит, но в этой тишине больше нет страха. В ней есть только любовь.

Глава 34

Марина

Год спустя

Писк кардиомонитора отмеряет новое время. Мое новое время.

Я лежу на белоснежной кровати в палате интенсивной терапии центра трансплантологии.

Тело тяжелое, ноет от свежих хирургических швов, к рукам тянутся прозрачные трубки капельниц, но внутри… внутри меня больше нет той всепоглощающей, разъедающей пустоты угасания.

Там, под повязками, бьется жизнь.

Чужая почка — бесценный дар от неизвестного человека, который ушел, но оставил мне шанс дышать, любить и просто быть.

Я смотрю на бледную кожу своих рук и чувствую невероятную благодарность к этому незнакомцу.

Дверь тихо скрипит, и в палату заглядывает Миша. На нем нелепый одноразовый халат, бахилы и медицинская маска, стянутая на подбородок. В его глазах столько нежности и тревоги, что у меня перехватывает дыхание.

— Привет, — выдыхает он, подходя к кровати на цыпочках, словно боясь меня спугнуть.

— Привет, — мой голос звучит слабо, чуть хрипло, но я улыбаюсь так широко, как только могу.

Миша осторожно, чтобы не задеть провода, садится на край стула и берет мою ладонь в свои большие, теплые руки. Подносит мои пальцы к губам.

— Представляешь, не пустили с цветами, — ворчит он, смешно хмуря брови. — Я полгорода объездил, нашел твои любимые белые пионы, а эта старшая медсестра на посту встала грудью. Говорит: «В отделении трансплантологии строжайший карантин, микробы, пыльца, не положено». Чуть ли не шваброй меня гнала. Пришлось оставить их в ординаторской приемного покоя.

Я тихо смеюсь, и шов отзывается легкой болью, но это счастливая боль.

— Она права, Миш. Мне сейчас нельзя рисковать.

Он наклоняется и очень бережно, невесомо целует меня в лоб, потом в кончик носа.

— Я так счастлив, Марина. Мы справились. Теперь все будет хорошо. Я от тебя ни на шаг не отойду.

В этот момент на тумбочке коротко вибрирует телефон. Экран высвечивает: «Мама». Миша помогает мне дотянуться до аппарата и включает громкую связь.

— Мариночка! Доченька! — голос мамы дрожит от слез, но это слезы безграничного облегчения. На фоне слышно, как папа густым басом говорит: «Ну дай же и мне слово сказать!».

— Я здесь, мам. Я жива, все прошло хорошо, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Слава богу! Я говорила с врачом, он сказал, что орган приживается, анализы хорошие! — тараторит мама, всхлипывая. — Девочка наша, мы так тебя любим! Мы все для тебя сделаем, только выздоравливай. Господи, какое счастье... Вот бы и Лиля сейчас порадовалась за тебя. Все-таки родная кровь...

В палате повисает секундная пауза. Лицо Миши мгновенно каменеет. Вся его нежность сменяется глухим раздражением.

— Пусть Лиля радуется, что Марина у нас слишком добрая, — мрачно бросает Миша, глядя на телефон. — Ей бы в ногах валяться и благодарить, что Марина заявление забрала и показания смягчила. Иначе села бы Лиля по статье за покушение на долгие годы. А она вместо благодарности собрала вещи и сбежала в неизвестном направлении. И ни слуху, ни духу.