Книга Бывший под елкой. Давай начнем сначала, страница 40 – Екатерина Дибривская, Виктория Кожухова

Горский молчит.

Это молчание не тяжелое, не удручающее. Оно не висит между нами грязной недосказанностью и совершенно мне не мешает. Просто от него в груди зарождается непонятное томление.

Медленно оборачиваюсь. Чашка чая дымится в моих руках.

Ставлю перед Максом ее.

Он смотрит на меня.

— Выпей же.

Берет чашку, в несколько глотков выпивает ее.

На два пальца крепкой заварки, две ложки сахара, чай не горячий, а разбавленный. Я до сих пор, спустя столько лет, помню, какой он предпочитает.

Горский встает.

— Больно? – почему-то шепчу я. Дыхание прерывается.

— Было больно, пока ты не появилась.

Эти неоднозначные слова что-то переворачивают во мне, заставляют дрожать. Зачем он так?..

— Мне пора, – сглатываю тугой комок в горле и отворачиваюсь, но он снова хватает меня за руку. Резко тянет к себе, губы накрывают мои, и я захлебываюсь вздохом, потому что воздуха, чувств, эмоций – всего, черт побери, становится так много!..

Макс тянет меня на постель, и мы оба падаем на нее. Я больше не сопротивляюсь, тону в своих чувствах, в Горском, посылая все к черту.

Атмосфера меняется стремительно. Словно кто-то резко переключил рубильник.

Вот была недавно – щемящая душу нежность, которую было сложно разрушить.

А вот – тяжелое дыхание на двоих, тяжесть тела, прижавшая меня к постели, нога, вклинившаяся между бедер, и тяжелое голодное желание, пожирающее нас.

Это какое-то сумасшествие. Наши языки исследуют друг друга, ноющая пустота внутри заставляет меня хныкать и подставляться под жадные руки, которые поспешно стягивают с меня одежду.

Макс не оставляет мне времени на раздумья. Если ранее я могла уйти, убежать, нагрубить и он бы позволил, то сейчас, оторвавшись от него и глядя ему в глаза, я понимаю: это невозможно.

Горский смотрит так, словно сожрать меня готов. Черные зрачки практически поглотили радужку, Макс прерывисто дышит, опускает взгляд на мою грудь, едва прикрытую лифчиком.

Затем вновь поднимает взгляд на меня. И выражение его глаз меняется.

Он словно видит меня впервые за долгое время. Смотрит так потерянно и сладко, с таким выражением… будто наконец-то вернулся домой.

И целует.

* * *

Твердые губы вновь прижимаются к моим, а тело – к телу, и я могу ощутить дрожь, которая сотрясает Максима. Он переполнен страстью, словно кувшин – водой, и эта страсть передается мне.

Происходящее – словно чудесный сон, в особенности после того кошмара, который я пережила ранее.

Цепляюсь за спину Макса, стягивая с него одежду. Касаюсь его кожи, словно он может исчезнуть, вновь и вновь целую, словно пью из волшебного источника, не в силах насытиться. Боясь, что он снова исчезнет.

Горский будто понимает меня, будто читает все между строк. Он целует каждый сантиметр моего тела. Прикасается к нему так, словно оно – священный алтарь. Поцелуи, вначале робкие, становятся более жадными и голодными, руки сжимают мое тело.

Ненужная сейчас одежда лежит где попало. Наши тела сплетаются в неистовстве безумства. И когда Максим входит в меня, не сдержавшись вскрикиваю, проводя ногтями по его плечам.

Наверняка останутся следы, но мне все равно… Он замедляется, смотрит на меня изумленно – и в его взгляде я вижу нежность, которая заставляет меня задыхаться!

“И почему вдруг воздуха стало так мало?”