Книга Чемпион. Буду биться за тебя, страница 50 – Катя Кекс

Пожар. Долги. Это знала только она. Она рассказывала мне. Ночью. По телефону. Больше никто.

Я читаю дальше. И дальше — хуже.

«Самарин, по словам источника, „хотел её полностью“. Он дарил ей розы, симулировал травмы, чтобы она была рядом, завалил её на ковёр — и в итоге добился своего. Девушка боялась его, но терпела ради денег».

Розы. Падение со стола. Симуляция. Это знали только мы. Она и я. Больше никто. Даже Михалыч не знал. Я никому не рассказывал.

Я читаю последний абзац — и внутри что-то обрывается.

«В доверительной беседе с источником Самарин признался, что стал бойцом из-за чувства вины перед матерью, которую не смог защитить от пьющего отца. „Я дерусь, чтобы больше никогда не быть беспомощным“, — цитирует источник слова чемпиона. Похоже, даже железный Смерч не выдержал и открыл душу. Жаль только, что эта душа оказалась выставлена на всеобщее обозрение».

Мать.

Я рассказывал про мать только ей. Только. Ей.

Я откладываю телефон. Руки дрожат. В груди — холод. Такой, какого я не чувствовал никогда. Даже когда проиграл Кротову. Даже когда отец бил мать. Даже когда я стоял над её могилой в шестнадцать лет и понимал, что я один.

Сейчас — хуже. Сейчас я не один. Я с ней. С той, которая это слила.

Я не хочу в это верить. Не хочу. Но факты — вот они. Мать. Розы. Падение. Пожар. Долги. Всё, что я рассказывал только ей. Всё, что я доверил только ей. Вывернуто наизнанку. Подано как дешёвая сенсация.

Я прокручиваю статью ниже. Там фотографии.

Парк. Мы идём по аллее. Её рука в моей. Моя ладонь на её талии. Поцелуй. Снято скрытой камерой, но качество хорошее. Кто-то следил за нами. Кто-то знал, где мы будем. Кто?

Я не знаю. Но я знаю, кто знал про мать. Про падение. Про розы. Про пожар. Только она.

Телефон снова вибрирует. Михалыч. Я отвечаю.

— Ты видел? — Его голос сухой, напряжённый.

— Видел.

— Я еду к тебе.

— Не надо.

— Надо. — Он отрубается.

Я сижу на кровати и смотрю на стену. На луну на потолке. Наша луна. Она сказала: «Теперь это наша луна». Я поверил. Я, как дурак, поверил.

Я открываю её контакт. Наталья Витальевна. Палец зависает над кнопкой вызова. Я хочу позвонить. Хочу спросить: «Это ты? Скажи, что это не ты». Но я не звоню. Потому что боюсь. Боюсь услышать ответ.

Или не услышать.

Михалыч приезжает через двадцать минут. Заходит без стука. Ставит ноутбук на стол. Открывает ту же статью. Вид у него — как будто он не спал двое суток.

— Я уже прочитал, — говорю я.

— Читай ещё раз. Внимательно.

— Зачем?

— Затем, что здесь детали, которые знали только ты и она. — Он тычет пальцем в экран. — Про мать. Про падение со стола. Про пожар. Кто ещё мог это знать?

— Никто.

— Вот именно. — Он садится напротив. — Я не хочу верить, что это Наталья. Но факты…

— Это не она.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Я не знаю. Я хочу верить. Но я не знаю. Михалыч смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Я начал копать. Барков — это тот журналист, которому ты на пресс-конференции сказал «закрой рот». Полгода назад. Помнишь?

— Помню.

— Он копал под тебя с тех пор. После спарринга с Кротовым активизировался. Я нашёл, кто ему слил первичную инфу.

— Кто?

— Костян. Твой сосед. Футболист. Он проболтался Баркову в клубе — про то, как ты его вырубил, про девушку. Это было ещё до всего. Но остальное… — Михалыч качает головой. — Остальное Костян знать не мог. Про мать, про падение, про розы. Это кто-то другой.