Онлайн книга «Стервочка Лиса»
|
— Нет! – вскрикиваю я, захлебываясь слезами, и рвусь из рук Дюка. – Нет! Нет! Нет! Верните его обратно! Он живой! Он живой! Верните его! Виктория Александровна отталкивает Лиховецкого и перехватывает меня, обнимая. Что-то шепчет, прижимая к себе, но я ничего не слышу. Я умерла. В голове пустота. Внутри пустота. Выжженное и потом замороженное костлявыми пальцами ничто. 43 По щеке проходится что-то влажное и шершавое. И еще раз, уже с другой стороны. Кто-то тихо скулит, топчется рядом, пихается под бок и осторожно устраивается, выдыхая в ладонь. Но мне все равно. Меня больше нет. Я проваливаюсь обратно в зыбкую темноту, так и не вынырнув из нее до конца. Я не хочу дышать. Мне незачем больше дышать. Мне некем дышать. — Гуль, Галл, брысь отсюда, паршивцы. Вика ругается. Что-то холодное опускается на лоб, потом на запястье. Зачем? Я не хочу жить. Не надо меня спасать. Мне больше незачем жить. — Вика? Как она? Лиховецкий. Уговорил уехать. Уговорил бросить Елисея одного в палате. «Так надо. Все будет хорошо, Забава.» Хорошо не будет. Ничего уже не будет. Без него меня нет. Он – мое дыхание. Дыхание, которого больше нет. — Конченный идиот! Снова Вика. Снова ругается шепотом, словно боится разбудить. Только мне все равно. Я лечу в темную пустоту, растворяясь в ней. Я теперь тоже пустота. — Бык, только осторожно. — Не бухти под руку! Лучше дверь подержи. Твиксы. Меня куда-то несут. Наверное, выкинуть на помойку. Плевать. Все равно. — Упыри! Какого хрена вы творите? — Виктория Александровна… так будет лучше… хозяйке будет лучше… — Мало мне одного идиота, еще вы туда же… Да уйдите оба! Сама сделаю… Сейчас, моя девочка… Спи, моя хорошая… Ш-ш-ш… Гуль, Галл, паршивцы, куда… черт с вами… Справа снова приваливается что-то тяжелое и горячее, а слева, в ладони, тепло. Убаюкивающее, успокаивающее и такое родное тепло… Что-то колет кончик моего носа. Так знакомо и нереально одновременно, что я ругаюсь, чтобы от меня, наконец, отстали. Сворачиваюсь под одеялом недокалачиком – Гуль и Галл не дают спрятаться под него с головой полностью, сопят своими носопырками, привалившись спинами к моей спине, – и открываю глаза, чтобы закрыть их и, ущипнув себя до боли, открыть, не веря в реальность увиденного. Всхлипнув, я боюсь сделать вдох, боюсь пошевелиться и спугнуть свое видение – пульсирующую венку на шее. Только пальцы оказываются смелее, а, может, спешат убедиться сами и убедить меня в собственном сумасшествии. В подушечки ударяется раз, потом второй, третий, а я все не верю, боюсь обмануться и тянусь к ней губами, размазывая слезы. Удар, второй, третий – мой, родной… — Скажи мне, что это ты, – шепчу я. Только горло хрипит, рвет слова на части, пока пальцы скачут по подбородку, щеке, виску, носу, губам. Теплым, родным, любимым. И венка все бьется и бьется мне в губы, отзывается на шепот, баюкая, вдыхая в вынывающее сердце саму жизнь, притупляя боль, от которой глаза застилают слезы… — Мой Кабанюшечка… Это же ты… Я знала… Я знала… Мои пальцы отрывают от губ Елисея, кладут на его грудь, и я растворяюсь в гулких ударах, пробивающих все тело, излечивающих мою разорванную в клочья душу. Бу-бух, бу-бух, бу-бух. Еще не набравшее свою силу, но уже гораздо увереннее. — Послушай. Это все ты, моя девочка. Слушай, как оно бьется для тебя. |