Книга Стервочка Лиса, страница 131 – Лана Муар

— Я Елисею пожалуюсь, – мой последний аргумент в споре, изначально проигранном, вызывает искреннее удивление:

— На что? На то, что я приказ выполняю?

— На Андреевну!

— Если только на это, – Лайк скупо улыбается одними уголками губ. – Вы извините, Забава Анд… – запинается, увидев мой взгляд, и хмурится. – Я же не специально. Не положено мне к вам по имени без отчества. Может, если вы не против конечно, разрешите обращение «хозяйка»?

— Блин, вы совсем с катушек съехали? – я готова прибить обоих охранников – один чушь несёт, второй кивает на эту чушь, – Забава без отчества не положено, а «хозяйка» положена? Какая я козе в трещину вам хозяйка?

— Хорошая, Забава Андре… – и Дюк туда же.

— Дать бы вам в лоб обоим! – мотаю головой и сокрушенно вздыхаю, – Ладно. Уж лучше хозяйкой быть, чем старухой себя чувствовать. Только потом не жалуетесь, что Елисей вас за такие вольности уконтрапупит.

— Хозяйка, а босс как? Пришел в себя, да? – тут же спрашивает Денис. Разрешила, блин, на свою голову.

— Нет пока. Спит ещё.

— Вы, главное, не нервничайте. Босс у нас ого-го какой. Поправится обязательно. Пара царапин.

— Поправится, – киваю я Дюку, умолчав о том, что слышала слова Виктории и догадываюсь, что они тоже не пропустили ни одного слова мимо ушей. Приоткрыв дверь в палату, обернулась и не выдерживаю, произношу со злостью, – Вот только не надо из меня дуру делать. Я видела все его «царапины»! Или вы забыли кто с ним в операционной стоял? Видела! И слышала, что Виктория говорила! Но он поправится! Лучше принесите бритву и пену.

Пашка ничего не сказал, увидев меня, добривающую щеки Елисея. Может, посчитал, что я двинулась кукухой, а может, понял, что так мне легче. Плевать. Стерев мокрым полотенцем остатки пены, посмотрела на Быка, и он вышел.

— Паш, скажи мне правду и только не ври. Как есть, так и говори.

— Состояние тяжёлое, – выдохнул Пашка и начал сыпать терминами, из которых ничего не поймёшь, если сам не являешься врачом.

— Паш! На русский язык переведи! Пожалуйста.

— Вот что ты за человек, Путятишна? – взяв в руки стул, Пашка переставил его к кровати и опустился на него. – Я не бог.

— Знаю.

— Я не бог, но мы с Мироновой сделали все, что можно, и невозможное тоже сделали. Только и ты пойми, никто не знает человеческих возможностей до конца. Я видел молодых, которые после одного пулевого в область груди в морг отправлялись, а по твоему Елисею можно энциклопедию составлять. Тогда ещё подумал – не выживет. И что?

— Паш!

— Забава, я не знаю! Не знаю я! Вот хоть режь, не смогу ответить. Может выкарабкается как ни в чем ни бывало, а может… может вот так до конца и будет лежать… овощем. Извини, ты сама просила правду.

— Спасибо, – я подоткнула край одеяла и закусила губы, чтобы не завыть. – Что-то сделать можно?

— Не знаю.

Пашка посмотрел на показания приборов, на Елисея, на меня, и мне на мгновение показалось, что в его голове что-то появилось. Забрезжило искоркой.

— Ну! – поторопила я.

— Слушай, бред, возможно, но чем черт не шутит.

— Ну!!!

— Помнишь я тебе про мужика рассказывал? Блин, тот, которого в том году весной автобус сбил. Ещё в газетах писали… Как его? Журабель! Да!

— Ну и?

— Что и? Ему позвоночник переломило, мы его уже на инвалидность собирались списывать, а он к лету на своих двоих вышел. С палочкой, но вышел!