Книга Глубже моря любви, страница 230 – Макс Линн

— Ну, так долго нам, наверное, не понадобится... - надеясь на скорую связь с Зхубином, пробормотала я. — Ты — гений. Придумал здорово с изменением образа! Надо будет найти Маре. У нее кузина в парикмахерской работает.

Обрадовалась. Но потом засомневалась.

— Томица, а твоя новая женщина не будет против нас с Бахрамом?

— По счету какая из гарема, из двадцати имеющихся?

Я только успела поднять брови и сморщить лоб, удивившись. Вытерла нос и слезы.

Но хорват хохотнул и вдруг, ни с того ни с сего, неотрывно смотря вперед на дорогу, прочитал мне стихи.

Не бойся, дай мне руку, Склонись на сердце ко мне. Ты в море привыкла вверяться Изменчивой, бурной волне. А в сердце моём, как в море, И ветер поёт, и волна, И много прекрасных жемчужин Таит его глубина.*

— У меня нет никого. Я в свободном полете. Листом фанеры над Парижем! — с каким-то наигранным запалом признался он.

Я не нашлась, что ответить.

Все как-то некстати.

Зачем эти стихи? Романтика лишняя. Воспринимается, как банальная заготовка заранее. Зачем Томице эта зряшная пустотень? Я лишь поморщилась.

Но потом подумала: чего губы дуть? Чего кочевряжиться? Нашла время и место! Включила самокритику и проехаласт ею на танке по себе самой. Сделала выводы. Даже после нашего развода, откинув обиды и заморочки с расставанием, мужик примчал ко мне на помощь. И я, блин, сейчас не имею права рисковать ребенком. Поэтому надо все принять, как должное. Заткнуться и радоваться — в этом мире есть человек, готовый бросить все и спасти меня-дуру.

Нехилую проработку и прочистку мозгов устроила. Взвесила все "за" и "против". Поклялась себе мысленно, что не будет между нами ничего непозволительного. Только дружеское участие и человеческое общение бывших. Без закидонов на бо'льшее...

Вскоре всё улеглось само собой — и напряжение, и тревога. Оставалось только долгожданное тихое спокойствие: не от слов, а просто от голоса хорвата, от того, что Томи рядом. Оно разливалось в душе, как тёплый свет, умиротворением и верой в удачу, которых так не хватало...

Ехать на остров, в который я влюблена и считаю райским на земле — это ли не счастье?

Прикрыв глаза, представила картинку: белоснежную виллу над Ядраном; зной, проникающий в каждую клетку организма, высунувшегося наружу из прохлады квартиры с обязательным кондиционером; неспешное движение по набережной отдыхающих; говор на разных языках, непрекращающийся, как и сама прекрасная жизнь на Пагу; хоровой стрекот сверчков; спокойствие, прерываемое лишь иногда поскандалившими из-за рыбы чайками; дуновение летнего спасительного бриза; свет в темной ночи от огней задержавшегося катера рыбаков, возвращающихся к пристани, и негромкое урчание мотора их лодки...

Мне стало приятно только от перечисления сопутствующих прелестей прибрежного существования. А когда прибудем на место, знаю наперед, обрадуюсь. Все будет хорошо!

— А как поживает барба Иван? — вспомнила и спросила о бывшем свёкре.

— Я думал ты задремала...

— Нет, Томица. Просто закрыла глаза. Представляла, как хорошо там у вас на Пагу. На Ядране. Как отец?

— Тата второй месяц почти безвылазно в доме у Божо в Новале. Тот совсем сдал. Хоть бы до Рождества дотянул. Только недавно 87 исполнилось. Онкология. Слег совсем. Было две операции, но теперь врачи опустили руки.