Книга Глубже моря любви, страница 189 – Макс Линн

Последние, стоило вслух озвучить (будто сглазил), — уже спустя месяц нарушились.

Сестра Мишико позвонила ей и сообщила печальную весть — дедушка Ваклав, живший в Чешской Моравии, умер.

— Как? Почему? — плакала моя любимая, а я, уведя в тот момент сына к няне, вернулся и остался.

Поддержать в горе.

Разделить печаль.

— Бабичка Жденка пришла к нему в дом спросить, почему уже обед, а старый до сих пор не открыл курятник и не выпустил птиц. Петух, мол, орет, разрывается. — объяснила уже потом, поговорив с Норой, Михаэла. — Соседка зашла в дом, открыв запасным ключом. Дедечек всегда держит связку в секретном месте. Я тоже знаю где! Жденка заглянула... Ох. А он лежит у себя в комнате. Во сне умер.

Мишико сотрясалась в рыданиях и видя дорожки ее слез, я почувствовал, что тоже плачу.

— Полетим на похороны в Чехию? — предложил я, уже доставая телефон, чтобы сказать Делшаду о необходимости промежуточного чартера и бронирования последующего рейса до Брно.

— Мама с зятем Алексом поехала. Уже. Мне нельзя.

— Почему?

— Я очень люблю дедечека и буду помнить его живым. Мне никак не пережить, если увижу его там... другого... Не говорящего мне его бранные, но в то же время такие нужные и близкие, подбадриваемые фразы.

Михаэла долго не могла перестать плакать.

Подыскивала слова, вспоминая деда.

Иногда усмехалась с какой-то ими пережитой ситуации и снова с еще большим надрывом рыдала.

Всхлипывала и повторяла любимые дедушкины выражения, его поучения ей — внучке.

— Понимаешь, я сейчас там, у него в халупе всей душой. Меня разрывает на части. Так горько. Он умер один. Никто его за руку не подержар и не сказал ничего на прощание. Я виновата! Мне надо было быть к нему ближе...

Потоки упреков к самой себе и обрывки памяти звучали сейчас. На фарси. Вперемежку с английскими фразами, если жена не могла сформулировать, и даже на словацком или чешском, которые мне не подвластны.

Я не перебивал. Мои руки гладили и обнимали. Знал, что успокоить ее сейчас невозможно. Но пытался хотя бы часть ее душевной боли постараться взять на себя...

Прошло время. Оно притупило остроту чувств после потери.

Жизнь потекла своим чередом.

— Скоро нашему мальчику будет четыре. — как-то сказала Михаэла, задумчиво гладя уснувшего Бахрама по темным волосам. Точь-в-точь по оттенку, как у меня.

— Почему я слышу озабоченность и грустинку от своей луноликой ханум-джан?

Приобняв, я заглянул в янтарные глаза жены.

— Уже четыре года! Даже не верится! Как быстро растет наш малыш. Еще немного и мы будем собирать его в школу.

— Он справится. Не зря же я плачу приходящим педагогам завышенные гонорары. Но, согласись, Бахрам отличается от своих сверстников. Английский, словацкий и турецкий, не считая родного фарси, — свободно! Хорош в счете, любит, как и ты, историю мира...

Мишико кивнула, подари мне улыбку гордости за сына, и тихо проговорила:

— Какое-то странное предчувствие мешает мне. Но ты не бери в голову. Наверное виной гормоны.

Улыбнувшись, любимая увлекла меня в спальню, шепча еще на выходе из детской:

— Скажи, ты еще помнишь тот перевод сингла про ветер на рассвете в спальне мертвецки дрыхнущей bimbo? Давно хотела тебя спросить, а то искала-искала, но так и не нашла ничего похожего. Наверное, я тогда неправильно поняла название композиции.