Книга Без страха и упрёка 3, страница 86 – Андрей Земляной

Когда два корпуса почти подряд попросили перенести время атаки, Модель сначала разрешил одну задержку, затем после длинного разговора согласился со второй и только после этого окончательно понял, что первоначальный график «Цитадели» уже не сдвигается на несколько часов, а просто расползся словно гнилая тряпка.

На юге всё происходило ещё тяжелее, поскольку столкновения за передовые позиции начались вечером четвёртого июля, поэтому в штабе Воронежского фронта уже не ожидали начала боя, а фактически вели его. Варенцов снова напомнил Ватутину, что даже самый успешный удар «Штормов» не отменяет утреннего наступления, особенно если 4-й танковой армией теперь командует Роммель, который наверняка попробует собрать всё уцелевшее и немедленно двинуть вперёд.

— Поэтому и надо сделать так, чтобы собирать ему пришлось как можно дольше, а в идеале действительно оказалось почти нечего собирать, — ответил Ватутин, опершись ладонью о край карты. — Немцы свезли сюда танки, артиллерию, сапёров и снабжение именно потому, что иначе большое наступление не начинается, и если теперь дождаться, пока всё это разъедется, можно будет только объяснять, зачем разведка столько недель считала немецкие машины.

Варенцов спорить дальше не стал, но предупредил, что обычную артиллерию всё равно оставит с достаточным запасом, поскольку утром танки придётся встречать не рассказами о прекрасных результатах авиации, а вполне обычными снарядами. Ватутин только усмехнулся и предложил, если после этого кому-нибудь покажется чрезмерным расход боеприпасов, вместе объяснять Москве, почему они решили стрелять по наступающим немцам вместо того, чтобы экономить складские ведомости.

Роммель спал плохо и потому оказался возле штабной карты ещё до первого действительно мощного удара, причём китель он надевал уже под сбивчивые доклады офицеров, которые пытались понять, почему несколько телефонных линий отказали почти одновременно. Первые сведения пока выглядели просто большим количеством неприятностей, потому что русские били по артиллерии, сапёрам, дорогам и районам сосредоточения, где-то горел транспорт, с отдельными частями пропала связь, однако после сообщения из 48-го танкового корпуса стало ясно, что привычная арифметика потерь сегодня работать не будет.

По числу уничтоженных танков положение выглядело далеко не катастрофическим, но вслед за этой цифрой начали приходить совершенно другие сведения. Экипажи, находившиеся в непосредственной близости от машин, погибли. На внешне целых танках оказались разбиты прицелы и приборы наблюдения, автомобильный транспорт и инженерные подразделения пострадали значительно тяжелее, а почти одновременно другой корпус сообщил о потере девяноста процентов личного состава и всех пунктов снабжения горючим. В такой ситуации Роммель выслушал ещё несколько донесений, надел китель, поправил фуражку, взял лежавшие на столе перчатки и, распахнув дверь штабной машины, вышел наружу, взмахом руки потребовав автомобиль, чем сразу вызвал недовольство начальника штаба, считавшего, что в разгар налёта командующий значительно полезнее возле хоть как-то работающей связи. Фельдмаршал выслушал его спокойно, потому что возражение было разумным, но решения не изменил.

Ехать пришлось значительно дольше обычного, поскольку одна дорога была перекрыта сгоревшими машинами, на другой уже пытались растащить повреждённую технику тягачами, а возле леса Роммель впервые увидел картину, которая затем повторялась почти в каждом соединении и издали выглядела значительно лучше, чем вблизи. Под обгорелыми пеньками деревьев продолжали рядами стоять десятки танков, многие с совершенно целыми корпусами, башнями и ходовой частью, однако вокруг лежали тела экипажей, не успевшие добраться до люков, между машинами валялись остатки палаток и имущества, а чудом уцелевшие механики, как правило из тыловых подразделений уже проверившие двигатели, теперь переходили от танка к танку вместе с подтянутыми из резерва офицерами и показывали им разбитые прицелы, перископы и приборы наблюдения.