Книга Без страха и упрёка 3, страница 121 – Андрей Земляной

— Я ничего не говорил о сохранении немцам сил специально для убийства русских, Энтони, хотя не стану притворяться, будто меня совершенно не интересует, сколько дивизий останется у Сталина после того, как последний немец сложит оружие.

Черчилль поднялся, подошёл к карте и несколько секунд смотрел на линию фронта, проведённую красным карандашом значительно западнее той, которую ещё зимой ожидали увидеть к концу года.

— Вся наша послевоенная арифметика исходила из сравнительно простого обстоятельства, что Германия должна была выйти из войны разгромленной, а Россия — победившей, но обескровленной настолько, что ещё много лет будет нуждаться в американском оборудовании, британских поставках, кредитах, станках и доступе к внешней торговле. С таким государством можно спорить о Польше, Балканах и проливах, можно заставить его учитывать позицию Лондона и Вашингтона, а в крайнем случае можно напомнить, что две крупнейшие морские державы располагают промышленностью, которой у русских после войны просто не останется. Теперь же возникает весьма скверная вероятность, что вместо истощённой России мы получим армию, сохранившую танковые соединения, авиацию и несколько миллионов опытных солдат, причём все они будут находиться не под Москвой, а в Центральной Европе.

Кадоган наконец перестал постукивать карандашом и открыл папку, где уже лежали несколько сводок британской миссии в Советском Союзе.

— Проблема несколько хуже, господин премьер-министр, потому что меняется не только военная составляющая. Русские быстро восстанавливают предприятия, переносят производство обратно в освобождённые районы и одновременно получают от американцев оборудование, которое ещё два года назад им пришлось бы заказывать по нескольку лет. Если война для них закончится раньше наших прежних оценок, они получат не только меньше потерь, но и больше времени на восстановление до того момента, когда начнутся серьёзные политические споры.

Галифакс, до этого молчавший, медленно поставил чашку на блюдце и посмотрел сначала на Кадогана, затем на Черчилля.

— В Вашингтоне подобную постановку вопроса лучше пока вообще не произносить, потому что президент всё ещё совершенно искренне считает, что с русскими после войны удастся встроится в рабочую систему сдержек и противовесов крупных держав, а любое предложение умышленно задерживать их наступление будет воспринято как попытка англичан снова заставить кого-нибудь другого воевать за собственную империю.

— Рузвельт много во что искренне верит, когда это ничего ему не стоит, — отозвался Черчилль, вернувшись в кресло. — Меня больше интересует, поверит ли он в ту же систему, если Сталин первым войдёт в Варшаву, Будапешт, Вену, Прагу и Берлин, а затем объяснит нам, что выбор правительств в этих странах является внутренним делом их народов.

— Думаю, тогда вера несколько ослабнет, однако американцы всё равно не станут участвовать в прямом саботаже поставок воюющему союзнику, пока Германия остаётся в войне, — спокойно ответил Галифакс. — И если мы попытаемся делать это самостоятельно, они либо заметят, либо русские заметят ещё раньше, после чего получим худший из возможных результатов.

Иден наконец отпил из стакана и поставил его обратно.

— Самое худшее заключается даже не в скандале, а в том, что Сталин после первого же подозрения начнёт искать собственную страховку, причём вариантов у него значительно больше, чем нам хотелось бы. Мы очень любим рассуждать о возможности отдельного соглашения немцев с Западом, однако почему-то забываем, что русские точно так же способны решить, будто англичане намерены воевать до последнего советского солдата, и однажды проверить, сколько Гитлер готов заплатить за передышку на Востоке.