Книга Мятежная вдова. Тайна флибустьера, страница 32 – Яна Смолина

В тишине, нависшей над большим круглым столом, слышен был лишь шорох бумаги и тяжёлое дыхание толстяка, сидящего через одного от меня. Казалось, мои слова отрезвили людей. Но как только лысый снова заговорил, я поняла, что рано радовалась. Да и чего можно было ожидать от этого типа? Рождение новых, меняющих мировоззрение нейронных связей в одеревеневших мозгах? Не бывать этому, что ясно видно было по недовольному взгляду плешивого.

— Вы ещё и по кварталу нищеты рыскали в поисках швей, сеньора – покровительница убогих? Не удивлюсь, господа, если от изделий, выпущенных на этой фабрике, скоро начнёт вонять гнилью.

«Не убий» – повторяла я себе заповедь, которую страшно хотелось нарушить в тот момент. Но к моему удивлению, делать этого не пришлось.

— А я считаю, мадам, всё правильно делает, – сказал вдруг человек, сидевший дальше всех от меня и не проявлявший особого интереса к противостоянию здравомыслия с идиотизмом. – У меня на комбинатах работают те, кто по иронии судьбы оказался в доме призрения. Трудятся споро, надо сказать. Нареканий нет. Кто потерял всё, ценит любую возможность вернуться к нормальной жизни.

Мой гнев разом перешёл в недоумение. Я знала этого человека. Бруно Сартаро – отец Горацио – никогда прежде не участвовал во всеобщей травле мятежной дамочки, вознамерившейся сидеть с мужчинами за одним столом. Обычно он проявлял полное равнодушие к косым взглядам и намёкам в мою сторону, потому что ему не было дела до всего этого. Он приходил работать.

В тот день Бруно выглядел особенно задумчивым. Переживания после побега Горацио улеглись, и он смирился. А мне уже не так тяжело давалось скрывать полный сочувствия взгляд.

В молодости этот человек был привлекательным мужчиной. Об этом сообщали прямые черты, изящный разрез светлых глаз. Таких же серых, как у торговца картинами. Но от этого человека не веяло холодностью. Он смотрел пытливо и с интересом на всё, что видел перед собой. И теперь то были не бумаги. Интересом мужчины завладела моя персона.

— Сартаро, ты всегда был не от мира сего, – сказал его сосед – долговязый буржуа, чья семья владела целлюлозной промышленностью города. – Эти голодранцы когда-нибудь обворуют тебя и сбегут.

— Зачем? Чтобы когда кончится ворованное, снова начать голодать? Нет, сеньора Салес определённо права. Вы не видите дальше собственных носов, господа и не способны мыслить вширь. Удивляюсь, как ваши предприятия до сих пор держатся на плаву.

Поражённая его поддержкой, я плюхнулась обратно на стул. Буржуазия загомонила. Недовольных было куда больше. И только толстяк, сидевший через одного от меня, смеялся, восприняв слова Бруно как забавную шутку.

— Тишина, – повелел председатель, рядом с которым занимал почётное место плешивый сеньор и то и дело что-то нашёптывал ему. – Наше заседание свернуло не туда. Уж не знаю, почему, но некоторые из вас, господа, перестали уважать веками заложенные традиции. Я считаю и всегда считал, что всякий должен занимать то место, которое отведено ему судьбой, и не пытаться прыгнуть выше всех, – старик сверкнул на меня глазам. – Это глупо, потому что ни к чему не приведёт, а только посеет ростки губительного свободомыслия и даст ложную надежду другим. Всё должно идти своим чередом. Так, как заведено. Это незыблемо. А теперь, если все высказались, и вам больше нечего поведать заседанию, объявляю нашу встречу закрытой.