Книга Время лохов, страница 98 – Игорь Безрук

Мне услышанное было удивительно, но где-то в глубине души я осознавал, что виной такому поведению Елены отчасти был я сам.

Обратно я уехал с неизгладимым осадком на душе. А потом была защита диплома, распределение в армию, последнее наше с Еленой свидание накануне моего отъезда, долгие жаркие поцелуи украдкой, сводившие меня с ума и, как обычно это бывает, нагоняющие сожаления: ах, зачем я все-таки решился уйти именно сейчас, когда все так хорошо, когда у меня есть, кажется, все, о чем только может мечтать юноша: молодость, упоение жизнью и не отвергающая тебя девушка по-соседству.

Я не хотел и думать, обнимая Елену, что может что-то измениться, верил, что никто меня не осудит, поймет, если я по возвращении предложу ей руку и сердце, ведь мы подходили друг другу как никто, в нас текла, казалось, одна и та же, схожая по составу кровь.

— Ты мне будешь писать? — спросил я Елену перед посадкой в автобус.

— Буду, буду, — заверила она меня, но так и не написала (в отместку за мои студенческие обещания?). Да и я как-то опять не решился, посчитав, что слишком на многое претендую. Ну кто я для нее? Сосед, друг — не друг, приятель, с которым легко можно провести время… Потом все будто стерлось.

В свободное от службы время я вспоминал о своей привязанности к Елене, как о простом анекдотическом случае. А демобилизовавшись, узнал, что Елена уезжает.

— Когда? — спросил огорченно, хотя и старался не подавать вида.

— Через неделю. Думаешь, тут можно высидеть чего-нибудь?

Я не знал, что ответить, я еще не хотел всерьез задумываться над дальнейшей своей жизнью — я только расквитался со службой, мне хотелось расслабиться, отдохнуть от всего, что так еще висело надо мной весомой тяжестью.

Я не спросил ее, почему она не писала, это было глупо. Мы напились и снова отправились в постель. Теперь я не мог ударить лицом в грязь, и Елена словно отозвалась, полностью отдавшись своим ощущениям. Уж этого я ей точно простить не мог — ведь она уезжала. Уезжала! Значит, снова оставляла меня одного, снова дразнила, играла со мной: вот, мол, смотри, какая я на самом деле — живая, чувственная, чувствительная с тобой; я ничего не забыла, все помню: как ты желал меня, как смотрел, как ждал, пока я вырасту, как любил… И разве можно было за эту ее полную открытость не обозлиться на нее? Она не могла остаться даже из-за того, что я вернулся, она, видите ли, все уже решила, кому-то пообещала, значит, снова ни во что не ставила мои чувства, а ведь мы могли быть вместе, но Елене важнее было вырваться из надоевшего городка, она изнывала в этой затхлой, по ее мнению, атмосфере, в этих глухих стенах. Я видел это, чувствовал, но снова не протянул ей руку. Я думал, что у нее все в порядке, все хорошо. Я же помнил, как она встречала меня на перроне. «Я узнала от твоей мамы, что сегодня прибывает твой поезд». Я был несказанно рад. От нее исходила такая надежда, что я враз позабыл все свои страхи и опасения на ее счет. Каково же было разочарование, когда она призналась мне, что уезжает. Это было, как неожиданный удар под дых. Выходит, она лицемерила? Улыбалась мне, шутила как прежде, и в постель легла снова просто так, ради пустого удовольствия, а вовсе не из-за душевного порыва?

Я сильно разозлился на нее, не хотел видеть, скрылся в последнюю минуту в день ее отъезда за проходной завода, куда устроился на работу, как за спасительной стеной, доступ за которую ограничен, не пришел к ним, не попрощался. Пусть думает, что я задержался на работе, пусть думает, что хочет, мне уже все равно, — внушал я себе, чтобы как-то забыться.