Книга Время лохов, страница 93 – Игорь Безрук

Но тут страхолюдина справа от меня, с головой приплюснутой тыквы, расплылась в кривой ехидной улыбке и безмолвно произнесла:

— Чего это они на тебя так уставились? Ты их знаешь, что ли?

Меня будто с головы до ног окатили ледяной водой.

— Ну ты и урод! — бросила с негодованием Лидия.

— Настоящий урод! — брызнул слюной Юрий Петрович.

— Квазимодо, — сладострастно произнесла Эллочка.

И даже Саркис не удержался и злобно выплюнул:

— Тагех!

Меня словно всего сковало. Гляжу на них: все ухмыляются. Кажется, дай каждому камень в руку, метнули бы в меня, не задумываясь. Но чем я провинился перед ними? Неужели на самом деле они считают меня уродом?

Я был поражен. Я поразился так сильно, что больно сжалось сердце. Я на самом деле такой, каким они меня сейчас видят? И у меня совсем нет шанса стать другим? Неужели все так ужасно?

Никто мне не ответил, все продолжали ухмыляться, только я не увидел больше среди них Елены и Ирины. Девчата давно отделились от толпы и теперь стояли у самого выхода, стояли, тесно прижавшись друг к другу (Ирина головой склонилась на грудь Елены).

Глаза Елены, обращенные ко мне, были полны печали, в глазах Ирины застыли слезы. Значит, не все так безнадежно, не все, — подумал я и… проснулся.

Подушка моя была вся сырая, сердце судорожно колотилось, волосы на голове, сдавалось, шевелились от ужаса, меня словно раздавили прессом.

Я поднялся с постели, пошел, покачиваясь, как пьяный, на кухню, а ужас словно двигался, вязкой массой полз следом.

Непослушными руками я открыл кран, набрал в чашку холодной воды, жадно, большими глотками выпил. Меня колбасило, как с похмелья. Может, я и правда с похмелья? Но вчера вроде выпил немного.

Странный осадок от увиденного во сне упорно не покидал меня. Я никак не мог объяснить свой сон. Разве я уродец? Упаси, Господи! Тогда к чему такой сон?

Я выключил на кухне свет, в полутьме побрел обратно. На неоновом циферблате электронных часов в спальне — половина четвертого утра. Я лег обратно в постель, плотно укутался в одеяло. Часы отбрасывали на стены и потолок кровавые отблески.

«Неужели я на самом деле урод?» — пытал я себя снова и снова и боялся ответить на свой вопрос.

Ближе к выходным я позвонил Сигаеву, и Мишка сразу же пригласил меня к себе на пиво. К себе, потому что, узнав о моем приезде, они решили позвать и Нину, жену Грицая. Генка, оказывается, за последние две недели ни разу ей не позвонил (мне было нисколько не удивительно), предупредил только, что часто звонить не будет, так как дорого, но что ей это «дорого», когда дни за днями в неведении: где он, что с ним, жив ли вообще?

Я прекрасно ее понимал и, направляясь к Сигаевым, думал, стоит ли обо всем рассказывать, тем более о причине своего отъезда, ссоры с Грицаем и его, Грицая, выборе. Но о чем-то рассказать все равно придется — шила в мешке не утаишь.

— Давай-давай, выкладывай, — сразу насел на меня Мишка, как только мы уселись за накрытый к моему приходу стол.

Донецкое разливное и копченая скумбрия только усиливали любопытство хозяев и Нины.

Я посмотрел на их горящие лица и — сдался, честно поведал про наши с Генкой хлопоты первых дней, удачу с работой, которая выпала нам буквально сразу, нелегкость труда грузчика; рассказал про предприимчивость Генки, благодаря которой тот сумел остаться еще на некоторое время в Питере, прибавив к заработку грузчика еще и доплату за сторожа; умолчал только про Генкину бесшабашность, из-за которой в первые дни мытарств мы чуть не превратились в бомжей, свою сообразительность, не позволившую нам мыкаться по подъездам и ночевать в подворотнях, наш разрыв, Гелилу, козни Саркиса.