Книга «Я сам свою жизнь сотворю…» «Мои университеты». В обсерватории. На аэродроме, страница 62 – Геннадий Кумохин

А «Колокольчик» и не думал шутить.

Он разразился пространной речью о моральном облике советского офицера. И о том примере, который подает своим внешним видом «двухгодичник», то есть я, некоторым кадровым офицерам, чей вид, подчас, позорит их высокое звание.

Словом, нес свою обычную словесную чепуху, за что, собственно, и заслужил свое прозвище

Я случайно оказался в Москве буквально за пару месяцев до демобилизации. Отпуск был мне уже не положен, но жену, которая вернулась в Москву еще ранней весной, посетила счастливая мысль: прислать телеграмму о якобы ее болезни. Меня отпустили на недельку. Ах, как чудесна была встреча в нашей собственной, едва обставленной квартирке.

Я договорился о встрече с Алексеевым, а пришел Мысливченко. За прошедшие два года он почти совсем не изменился, только выглядеть стал солиднее, что ли, и в голосе прибавилось уверенности. Теперь это был уже не тот Володя, который когда-то сомневался и просил у меня совета, стоит ли ему и дальше заниматься философией.

Это был совсем другой Мысливченко, который уже не сомневался, вынося мне приговор. Мы сидели в соседнем с институтскими корпусами сквере, за неимением свободной лавочки прямо на шершавом каменном парапете. Он пришел по поручению Алексеева для того, чтобы сообщить важную информацию. Какую? Он немного картинно жестикулировал, плавно поводя руками то в одну, то в другую сторону, совсем как его шеф.

Во-первых, год назад ликвидировали философские аспирантуры в технических вузах страны. Официальная формулировка: в связи с низкой эффективностью.

Во-вторых, наши обязательства — он так и сказал «наши», имея в виду обещания Алексеева способствовать моему поступлению в философскую аспирантуру — следует считать невыполнимыми ввиду чрезвычайных обстоятельств. Поэтому мне придется самостоятельно искать возможности продолжать философскую практику.

И все. И ни слова о том, почему мне за целый год никто не сообщил о ликвидации аспирантуры. И ни полслова о моей статье, которую я полгода назад прислал Алексееву заказной бандеролью. Статья называлась «О гуманистической теории личности», точно так, как требовал Алексеев, и насчитывала сто пятьдесят страниц печатного текста и полтора года моего труда в не самых, скажем так, благоприятных условиях службы в армии.

И вот сидит на нагретом солнцем теплом каменном парапете этот человек, который раньше назывался моим другом, с важным видом разводит руками, и даже не делает вида, что сочувствует мне. Он явно может быть доволен. Он официально выражает мнение шефа, указывая мне на дверь. Больше говорить нам было не о чем, и мы холодно простились.

Как всегда, стоя перед этой, обитой черным дерматином дверью, с табличкой, указывающей фамилии жильцов, я почувствовал легкое волнение.

После звонка послышались шаркающие шаги, за дверь посмотрели в глазок, и послышался женский голос:

— Сеня, это к тебе.

И вот уже Семен Павлович стоял у входа и протягивал руку:

— А, Гена, ну проходи.

Мне выдали гостевые тапочки на три размера больше моей ноги и, поневоле шаркая, я прошел в кабинет. Алексеев уже успел занять свое кресло за двух тумбовым письменным столом, предложив мне, тоже как обычно, стул, почти прижатый к торцу стола. Я помнил, что надо быть осторожным, чтобы не выдавить забитую книгами застекленную полку, проходящую по всей длине стола.