Книга Ещё не люди, страница 82 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Подобные мелочи случались постоянно. Подросток приглашал другого играть, протягивая к нему руку и отдёргивая её, самка добивалась груминга прикосновением и поворотом корпуса, Кривой одним движением прогонял молодого со своей ветви, а если тот начинал наглеть, хватался за тонкий ствол и тряс его так, что дальнейшее обсуждение сразу теряло привлекательность. К вечеру я поймал себя на том, что почти весь день слежу за руками родни, хотя ничего необычного они не делали.

Именно это меня и зацепило.

Я понимал большую часть происходящего без перевода на человеческий язык. Мне давно не требовалось мысленно формулировать: «отойди», «иди сюда», «не трогай», «почеши здесь» или «я сейчас тебя укушу». Движение руки работало вместе с направлением взгляда, позой, расстоянием, звуками и всем, что случилось несколькими мгновениями раньше. Более того, я сам пользовался тем же набором приёмов настолько привычно, что обычно вообще не замечал этого.

Но когда-то замечал.

Вспоминать предыдущую жизнь было почти бесполезно. Там всё выглядело примерно так же. Прежние сородичи тоже касались друг друга, отталкивали, приглашали, угрожали, показывали направление и добивались внимания. Моё прежнее тело отличалось от нынешнего настолько мало, что изнутри перемена почти не ощущалась. Я умер, почти сразу оказался новорождённым, несколько месяцев провёл на матери, снова научился держать голову, цепляться за шерсть, ползать по ветвям, вырос — и продолжил жить среди существ, которых вчерашней родне можно было бы принять за близких родственников.

Для меня между двумя соседними воплощениями никакого огромного времени не проходило. Только смерть, затем очередное рождение. Миллионы лет возникали позже, если я пытался сложить в уме такое количество прожитых жизней, которое давно перестал считать.

Пришлось лезть в память значительно глубже, к тем временам, когда тело после человеческого ещё казалось мне чудовищно непривычным. Тогда я следил почти за каждым движением окружающих, потому что не понимал их автоматически. Жесты существовали уже у проконсулов, и без них социальная жизнь вообще была бы трудно представима, но в памяти та система выглядела беднее. Сейчас руками пользовались чаще, движения разнообразнее сочетались с позами и звуками, а иногда сородич менял жест, если первый не давал нужного результата.

Доказать эту разницу самому себе я, разумеется, не мог. Память не хранила полный каталог движений всех групп, через которые меня протащили миллионы лет. От одних жизней остались несколько особенно ярких эпизодов, от других — лица, запахи, боль, детёныши или способ смерти. Но постепенно менялось не только общение.

На толстых вертикальных стволах нынешнее тело чувствовало себя увереннее очень древних. Я легче удерживал корпус, свободнее перераспределял нагрузку между конечностями, мог дольше действовать одной рукой, пока остальные три держались за опору. Между двумя соседними жизнями такие различия терялись, зато при сравнении с первым памятным проконсулом становились заметными.

В человеческой жизни эволюцию рисовали рядами из нескольких существ. Одно стоит чуть сутулее, следующее уже прямо, потом появляется камень, потом копьё, и через несколько картинок обезьяна превращается в человека, которому осталось надеть брюки. В реальности всё происходило настолько медленно, что изнутри почти невозможно было назвать момент изменения. Каждый детёныш похож на родителей, каждое следующее тело — на предыдущее, а разница становится видна только тогда, когда сравниваешь не вчера и сегодня, а времена, между которыми успели прожиться тысячи жизней.