Книга Ещё не люди, страница 124 – Михаил Булыух, Михаил Тут

На острове ему жилось неплохо. В низинах долго стояла вода, по краям влажных участков густо росли папоротники и кустарник, выше почва становилась суше, а крупные деревья позволяли переходить между кормовыми местами почти не спускаясь на землю. Плоды разных растений созревали не одновременно, листья и молодые побеги оставались доступны дольше, поэтому настоящего голода нынешняя группа почти не знала.

Опыты с посадками к этому времени я проводил уже много раз и давно избавился от желания заниматься ими при каждой возможности. В одних жизнях переносил съедобные растения ближе к воде, в других разбрасывал семена возле постоянных кормовых мест, пробовал разные почвы, влажность, затенение и сроки. Иногда получалось удивительно хорошо, иногда не всходило вообще ничего, а несколько раз выросшее уничтожали животные раньше, чем я успевал понять, насколько удачно выбрал место.

Главное за эти опыты я усвоил давно: заниматься подобной вознёй имеет смысл только тогда, когда полученная еда кому-нибудь действительно нужна.

Здесь еды хватало вокруг. Местная родня могла проснуться, найти ближайшее плодоносящее дерево, набить живот, потом перейти к следующему и вообще не задумываться о том, что будет расти через несколько месяцев. Убеждать их таскать семена, ковырять землю и следить за молодыми растениями ради будущей пищи означало предлагать голодному человеку сначала открыть огород, когда рядом уже стоит накрытый стол.

Я тоже не собирался работать просто ради самого процесса.

Каменные молотки и простые палки давно перестали быть отдельным событием. В одних группах такие приёмы исчезали, в других появлялись снова, иногда мне приходилось начинать почти с нуля, а порой молодые уже сами выбирали подходящие ударники для твёрдой пищи. Здесь Лохматый однажды принёс плотный плод к плоской каменной поверхности, дважды безрезультатно ударил слишком лёгким булыжником, выбрал другой — тяжелее и округлее — и справился без моей помощи. Я только подвинулся, чтобы летящая скорлупа не попала мне в морду.

С жестами произошло примерно то же. К нынешней эпохе общение давно не сводилось к одиночному движению руки: значение зависело от взгляда, положения тела, расстояния и того, что происходило непосредственно перед этим. Хриплой обычно хватало короткого движения и поворота головы, чтобы освободить себе путь по ветви; Лохматый, если хотел груминга, сначала подсаживался ближе, потом разворачивал плечо, а при полном отсутствии реакции мог взять мою кисть и потянуть туда, где чесалось.

Особенно усердно всё копировал Белый — подросток со светлой шерстью на груди, который обожал воспроизводить начало чужого действия и далеко не всегда понимал, чем оно должно закончиться. Однажды он увидел, как я расковыривал палкой размякшую древесину в поисках личинок, после чего два дня таскал собственный сучок и совал его во все подходящие щели, хотя ни одной личинки так и не нашёл. В другой раз повторил манеру Лохматого трясти ветку на небольшого свинообразного зверя, но выбрал именно ту опору, на которой сидел сам, и едва не свалился вместе с ней.

Хриплая долго смотрела на него сверху, потом спокойно вернулась к еде. Даже без слов её мнение было совершенно понятно.

Через несколько дней Белый обнаружил в густой развилке невысокого дерева птичье гнездо. Сначала его заинтересовал шорох: подросток раздвинул листья, сунул внутрь руку и вытащил почти голого птенца, который тут же раскрыл клюв и задёргался у него в пальцах.