Книга Чужое лицо, страница 178 – Михаил Тут

— Ох! — завопил он. — Нога! Отвалили ногу!

Оба велесовича посмотрели на него.

Леший сел, схватился за правую ногу, потом за левую, растерянно сравнил их и закричал:

— Не та! Другая отвалилась!

Тот, что держал мать, невольно перевёл взгляд вниз.

Мать ударила его затылком в лицо.

Он отшатнулся, нож скользнул по коже, оставив тонкую красную линию. Мать вывернулась и бросилась в сторону.

Я оказался рядом за два шага. Ударил в горло, потом ещё раз под челюсть. Велесович рухнул возле стены.

Метка приняла его смерть.

Молодой дёрнул сестру к себе и попытался приставить нож к её горлу.

Леший прыгнул ему под ноги.

Они покатились по полу. Молодой ударил его локтем, попытался подняться, но Леший вцепился в него руками и ногами, как клещ. Через мгновение оказался сверху и прижал к горлу костяной нож.

— Нет! — крикнул я.

Леший замер.

Молодой тяжело дышал. Лицо его было в пыли, губа разбита. Он поднял руки.

— Сдаюсь.

Я подошёл ближе.

Он посмотрел на закрытое тканью лицо и сначала не понял, почему я так на него смотрю. Потом взгляд зацепился за шрам над бровью.

Я сорвал повязку.

Узнавание пришло не сразу. Лицо у меня изменилось, постарело, стало жёстче. Волхв постарался хорошо. Но глаза он изменить не смог.

Молодой побледнел.

Я ударил его в лицо.

Не сильно. Просто чтобы голова дёрнулась.

— Ну? Помнишь меня?

Он молчал.

Я ударил снова.

— Помнишь крестьян, которые раздели тебя и твоих дружков на дороге?

В его глазах мелькнуло настоящее воспоминание.

— Ты...

— Я.

— Мы думали, ты сдох.

— Не повезло.

Он попытался отвернуться, но Леший сильнее прижал его к полу.

— Мы тогда вас отпустили, — сказал я. — Хотя могли добить. Оставили живыми. А вы потом вернулись за теми мужиками.

Молодой сглотнул.

— Нам приказали.

— Повесить их тоже приказали?

Он молчал.

Перед глазами на миг встал тот лес. Верёвки. Раскачивающиеся тела. Пустая дорога, по которой я уходил один.

Метка под одеждой отозвалась тупой тяжестью. Во дворе ещё умирали люди. Каждый раз, когда смерть происходила рядом, она брала себе понемногу, втягивала чужой конец тонкой струйкой. От тех, кого убил я сам, приходило больше — плотнее, тяжелее. Сейчас внутри уже лежало достаточно чужой смерти, чтобы чувствовать её как холодный ком под сердцем.

— Имена, — сказал я. — Тех, кто был с тобой.

Он сжал зубы.

— Нет.

— Где они живут.

Молчание.

Я достал нож.

Мать произнесла моё имя тихо, будто не была уверена, что имеет право.

— Святослав?

Я не обернулся.

Молодой увидел нож и дёрнулся. Леший без труда удержал его.

Первый глаз вышел не сразу.

Крик ударился о низкий потолок, лошади заметались у столбов. Я держал его голову, пока он не перестал рваться и не начал захлёбываться воздухом.

— Второй оставить? — спросил я.

Он что-то прохрипел.

Я поднёс нож ко второму глазу.

— Хорошо! Хорошо!

Имена посыпались сразу.

Трое, потом ещё один. Я заставил повторить всё медленно. Где живут. Где обычно бывают. У кого родственники. Кто из них ездит с велесовичами чаще остальных.

Ни о службе спрашивать не пришлось. И так было ясно, чьи это люди и кому они подчиняются.

Когда он закончил, я выпрямился.

На груди под одеждой висела связка из четырёх клыков. Я носил их с тех пор, как не стало первого отряда. Четыре человека. Четыре памяти. Четыре долга, которые нельзя было сбросить вместе со старой одеждой.