Книга Чужое лицо, страница 167 – Михаил Тут

— Закончил? — спросил я.

— С ним — да. С тобой ещё нет.

Он пнул носком сапога войлок рядом с головой Доброгоста, но самой головы не коснулся.

— К усадьбе собрался?

— Сначала ты.

Леший перестал ухмыляться.

— Я?

— Разведаешь. Прямо сейчас. Сколько там людей, как стоят, где входы, откуда можно подойти сразу несколькими группами. В драку не лезь и никого не пугай. Мне не нужны трупы во дворе и переполох раньше времени.

Он выслушал без перебиваний, только в конце почесал грязным ногтем висок.

— А собак считать?

— Всех, кто может поднять шум.

— Тогда и гусей придётся. Гуси — дрянь. Клюются, орут и ничего не понимают. Почти как бояре, только пользы больше.

— Леший.

— Понял я. Люди, двери, окна, собаки, гуси, если попадутся. Погляжу, где держат женщин и можно ли подобраться, не разбудив весь двор.

Вот теперь он говорил нормально. Быстро, точно, без привычной чепухи. Я ещё раз напомнил, что в усадьбу лезть нельзя, но Леший уже снова ссутулился, вытянул шею, подобрал с земли обломок палки и заковылял прочь, подволакивая левую ногу. Через десять шагов остановился, оглянулся и старчески прокряхтел:

— Подайте убогому на хлебушек! А лучше на мясо. Хлеб у меня в зубах застревает.

— Иди уже.

Он показал мне язык и зашаркал дальше. У поворота походка на мгновение стала обычной, лёгкой и быстрой, но, заметив двух прохожих, Леший тут же согнулся ещё сильнее и принялся ругать их за то, что они украли у него молодость. Прохожие ускорили шаг. На безумного старика они смотрели с раздражением, но без опаски. Именно этого он и добивался.

Я задержался возле Доброгоста. После его смерти всё могло измениться в течение нескольких часов. Тот, кто держал мать и сестру, мог решить, что пленницы больше не нужны, перевести их в другое место или просто убрать вместе с людьми, знавшими слишком много. Оставалось надеяться, что подчинённые ещё не получили нового приказа и продолжают исполнять старый.

Надежда была плохим планом. Другого пока не имелось.

До казармы я дошёл без приключений, но последние улицы помнил плохо. Дважды ловил себя на том, что остановился посреди дороги и не сразу понимал, куда собирался свернуть. Две ночи без сна, драка, погоня и смерть Доброгоста наконец потребовали оплату. Тело ещё шло, потому что я ему приказывал; голова уже начинала отказываться.

Рябой сидел во дворе, положив щит на колени, и менял рассохшийся ремень. Он проводил меня взглядом от ворот до лавки и только после этого спросил:

— Ты вторую ночь где пропадаешь?

— По делам.

— Я вижу, что не у девки. После девки мужик бывает уставший, но довольный. А у тебя рожа такая, будто девка была с топором и выиграла.

Я сел и принялся развязывать пояс. Пальцы дважды соскользнули с узла.

— Не начинай.

— Я ещё не начал. Сколько ты спал?

— Потом посплю.

Рябой отложил ремень и поднялся. Он не пытался говорить мягко, не заглядывал в глаза и не изображал заботу. Просто встал передо мной так, чтобы пришлось либо слушать, либо оттолкнуть его.

— Нет, Нечай. Потом ты поведёшь людей и забудешь заметить то, что в другой день увидел бы сразу. Или отдашь правильный приказ на полвздоха позже. Тебя убьют — это твоё дело. Из-за тебя убьют остальных — уже моё.

— Я десятник.

— Я помню. Ты тоже иногда вспоминай.

Рябой оглянулся на двор. Гридя возился с копейным ремнём, двое других спорили у стены, кому достался щит полегче. Никто нарочно нас не слушал, но голоса вокруг стали тише.