Книга Чужое лицо, страница 161 – Михаил Тут

Леший ждал на крыше.

Не рядом. Не у двери.

На крыше.

Сидел на корточках, как ворона, только хуже. Шапка с еловыми ветками торчала в темноте, борода свисала почти до колен. Он смотрел на меня сверху и щёлкал зубами.

— Пустой Нечай пришёл, — сказал он.

— Я обещал на днях.

Леший спрыгнул.

Приземлился в снег почти без звука. Потом вдруг схватил мешок с головой, прижал к носу и зашипел.

— Дурак.

— Осторожно.

— Дурак с головой. Ещё хуже.

— Что?

Он сунул мешок мне обратно.

— Голова киснет.

— Мороз.

— Мороз мясо держит. Имя не держит. Страх вытек. Последний сон в зубах застрял. До утра будет пустая миска с волосами.

— Ты сказал, можешь спросить.

— Мог.

— И можешь сейчас.

— Пустой Леший не может. Ведьмы Лешего жевали. Пауки Лешего растаскали. Леший себя по щелям собирал. Внутри ветер. Ветер голову поднимет? Поднимет. Голова скажет “ууу”. Нечаю надо “ууу”?

Я сжал зубы.

— Почему сразу не сказал?

Леший захихикал.

— Нечай слушал? Нечай торговался. Нечай “подумаю”. Нечай день людей нюхал, а нюхать не умеет. Теперь голова тухнет, Леший пустой, мать далеко, девка плачет. Весело.

Я шагнул к нему.

Он не отступил.

— Не играй со мной.

— Леший не играет. Леший скачет. Игры у детей.

Леонтий появился у стены бани.

Я даже не услышал, как он пришёл. Призраки вообще плохо воспитаны.

— Есть другой способ? — спросил он.

Леший повернулся к нему.

— Покойник хочет помочь?

— Я спросил.

— Есть. Дать Лешему живого. Леший станет полный. Голова рот откроет.

— Без этого?

— Можно дождаться, пока Бог сам скажет, — сказал Леший. — Покойник любит ждать.

Леонтий промолчал.

Я сказал:

— Я могу дать силу из метки.

Леший отшатнулся так резко, что ударился спиной о стену бани. Доски хрустнули.

— Нет!

— Даже не подумал.

— Подумал! Считальщик грудью блеснул! Нет! Нет-нет-нет!

Он зажал уши ладонями, затряс головой.

— Это Числобогово. Смерть в знак легла — не Нечаева. Богова каша. Леший в чужую миску не лезет. У Лешего с богами и так зубы на зубы. Один глаз моргнёт — Леший корнем станет. Второй моргнёт — грибом. Не полезу.

— Боишься?

Он сразу перестал трястись.

Посмотрел прямо.

— Да.

Коротко.

Без кривлянья.

Потом снова оскалился.

— Умный боится. Дурак лезет. Нечай лезет часто.

Я опустил руку на мешок.

Голова Доброгоста лежала тихо.

Слишком тихо.

— Значит, человек, — сказал я.

— Значит, человек.

— Я не нашёл.

— Леший найдёт.

— Нет.

— Улица сама приносит. Кто ночью криво свернул, того боги толкнули. Боги толкнули — значит, можно. Леший возьмёт. Нечай отвернётся. Всё.

— Нет.

Леший наклонился.

— Мать ждёт.

— Я сказал нет.

— Девка ждёт.

— Нет.

— Голова киснет.

— Я знаю.

— Тогда кого?

Я посмотрел на тёмный город.

Ночью Меров казался честнее. Днём он торговал, кричал, пах хлебом, навозом, дымом и потом. Ночью показывал зубы. За заборами спали нормальные люди. Ненормальные шли по делам. Воры, стража, пьяные, любовники, соглядатаи, велесовичи.

Велесовичи.

Мысль пришла не красиво. Не как озарение. Просто в голове щёлкнуло: вот.

Они были здесь не горожанами. Не случайными. Не бедными дураками, которых жизнь согнула. Они пришли с Борятой и встали за ним как чужие зубы во рту города. Уже брали доли, лезли в склады, смотрели на людей как на будущую собственность. Сегодня они вроде союзники власти. Завтра их придётся резать. Или они нас.