Книга Чужое лицо, страница 160 – Михаил Тут

Потом он, закончив упражнение, молча поправил ремень соседу, потому что у того щит сползал и мог открыть бок.

Нет.

Не годится.

Другой — широкомордый, злой, ленивый. Дважды пытался схалтурить, один раз огрызнулся Рябому и сразу пожалел. Почти подарок. Почти готовая плата.

Потом я увидел, как он отдал половину своей каши мальчишке-возчику. Не красиво, не с добротой на лице. Просто буркнул: “Жри, а то ветром унесёт”, — и ушёл.

Тоже нет.

Третий молчал весь день, смотрел исподлобья, двигался как человек, который давно привык бить первым. Очень хороший кандидат. Почти радость.

Рябой, заметив мой взгляд, сказал:

— Этого не трогай.

— Почему?

— Ночью у раненого сидел. Тот в горячке орал. Этот сидел и воду давал. Боится, что никто за ним так не посидит.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Да чтоб вас всех.

Даже бывшие бандиты оказались не чистой мразью, а людьми. Плохими, грязными, с ножами в прошлом, с долгами, страхами, мелкой жадностью, внезапной жалостью, больными зубами и надеждой на весну.

Как из такого выбирать корм?

Очень неудобный вопрос.

Леонтий весь день был рядом.

Не говорил.

Это было совсем нечестно.

Когда он спорил, можно было злиться. Когда молчал, приходилось слышать себя.

К полудню я ненавидел весь двор.

Не потому что они были плохие. Потому что недостаточно плохие.

Очень редкая претензия к людям.

Берест прошёл мимо, остановился, посмотрел на щиты, на ремни, на Малого, который всё ещё дышал обидой.

— Ночь была длинная? — спросил он.

— У всех ночи одинаковой длины.

— Не у всех одинаковые следы под глазами.

— Проверял людей.

— Нашёл?

Я чуть не ответил: “Не того”.

— Не всех.

Берест посмотрел дольше.

— Проверяй быстрее.

И ушёл.

Я проводил его взглядом.

Берест не был дураком. Очень неудобное качество у начальника. Он не знал, но видел, что что-то не так. Если бы я сейчас пошёл к нему и сказал: “Сотник, мне нужно тайно вытащить мать и сестру княжича из подвала за городом, а перед этим скормить одного человека лешему, чтобы допросить голову боярина”, — разговор вышел бы насыщенным.

Коротким, наверное.

Но насыщенным.

Вьюн поймал меня у колодца вечером.

— Ты сегодня всех глазами меряешь, — сказал он.

— Тебя тоже.

— Я мелкий. Мяса мало.

Я медленно повернулся к нему.

Он тут же сделал вид, что смотрит на ведро.

— Просто слово выскочило. Бывает у языка болезнь. Его надо бить, но он увертливый.

— Вьюн.

— Молчу.

— Молчи хорошо.

— Хорошо молчать — дорого.

— Бесплатно полезнее.

Он кивнул.

— Значит, дело плохое.

— Ты не слышал.

— Я вообще глухой, когда надо. Слепой тоже. А за плату могу быть покойником.

— Пока живи.

— Как скажешь, десятник.

Он ушёл.

Не оглянулся.

Именно поэтому потом я пойду к нему. Не к Бересту. Не к боярам. Не к материным “людям рода”, которых я ещё не видел и уже не доверял. К Вьюну, который знал городское дно и умел молчать не от чести, а от выгоды. Честь часто шумит. Выгода умеет закрывать рот.

Но это потом.

Сначала — голова.

И плата.

К ночи я не нашёл никого.

Совсем никого.

Легко говорить: мир полон подонков. Сложнее выбрать одного за ворот, привести к Лешему и не спросить потом, куда делся крик.

Ночью я вынес голову к старой бане за двором.

Баня давно не топилась. Доски почернели, дверь висела криво, внутри пахло плесенью, старой золой и мокрым деревом. Хорошее место для разговора с головой. Живые туда без причины не ходили. Мёртвые, надеюсь, тоже не жаловались.