Книга Чужое лицо, страница 131 – Михаил Тут

Вот так ходит война.

Не по прямой. Через ворота, печати, старших, ругань, недоверие, проверку, второй доклад и только потом — к тем, кто будет таскать чужие кишки на сапогах.

Нас подняли, когда небо только начинало сереть.

Берест говорил с вестовым во дворе. Мы стояли рядом, делали вид, что просто ждём, а сами слушали. Все слушали. Даже те, кто потом обязательно скажет, что ничего не слышал, потому что не его дело.

— Дым у старой лесной дороги, — докладывал вестовой. — Три двора точно взяты. У Гнилого овражка следы саней и много копыт. Людей гонят к лесу. Не уходят быстро.

— Почему? — спросил Берест.

Вестовой сглотнул.

— То ли добычи много. То ли ждут.

Берест посмотрел на мальчишку.

Тот сидел на земле, завернутый в чей-то плащ, и дрожал всем телом. Не от холода уже. От холода дрожат иначе.

— Видел сколько?

Мальчишка шевельнул губами.

Ничего не вышло.

Косарь присел перед ним.

— Эй. Парень. Сколько?

Мальчишка посмотрел на него, потом на нас.

— Много.

Очень полезный ответ. Настоящая разведка всегда так начинается: “много”, “страшно”, “они все с ножами” и “я не знаю”.

Берест не стал давить. Значит, умел.

— Морановы знаки видел?

Мальчишка кивнул.

— Волхва?

Тот снова кивнул. И вдруг заплакал. Без звука. Просто лицо смялось, и слёзы пошли по грязи.

Берест больше не спрашивал.

Через полчаса пришёл короткий приказ от Боряты: городские свои заняты воротами, стеной, поиском лазутчиков и порядком в посадах. Бересту идти по ряду, отбить людей, взять пленных, если выйдет, не дать шайке уйти к лесу.

Вот и вся высокая политика.

Борята подписал. Берест поднял отряд. Мы пошли.

Семь десятков.

Не все, что были у Береста, но достаточно. Двое конных десятков ушли раньше и шире, через старую мельничную дорогу. Один десяток оставили с санями, запасными копьями и лекарем у развилки. Не потому что их берегли как детей, а потому что без тыла, саней, воды, перевязок и запасного древка даже самый храбрый отряд быстро превращается в толпу с хорошими намерениями.

Берест не был дураком.

В отряде вообще дураки долго не командуют. Их или снимают, или хоронят, или сначала хоронят тех, кто им верил, а потом уже снимают. Берест людей считал. Не как добрый отец, конечно. Как хозяин считает хороший инструмент: дорого стоит, долго точить, жалко ломать по глупости.

Наш десяток поставили ближе к левому краю.

— Удачливых опять туда, где грязь по колено, — сказал Вьюн, поправляя ремень.

— Радуйся, — сказал Рябой. — Могли поставить туда, где по горло.

Гридя проверил кошель за пазухой.

— Если я помру, деньги...

— Не помрёшь, — сказал я.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— А если всё-таки?

Вьюн вздохнул.

— Тогда я куплю тебе кобылу. Посмертно. Очень красивую. Сам буду на ней ездить и вспоминать тебя добрым словом.

— Не надо тебе мою кобылу.

— Вот видишь, как сразу захотел жить.

Косарь обернулся.

— Хватит кобылить. Нечай, слушай сюда.

Я слушал.

— Длинные в тесноту не тащим, — сказал он. — Между дворами сами себя ими перетыкаем. У кого топор — топор. У кого меч — меч. Короткие копья вперёд только там, где есть место. Вьюн, если полезешь один, я тебя на месте оставлю. Рябой, край твой. Гридя — центр, щит держишь и не думаешь.

— А если надо? — спросил Гридя.

— Не надо.

Хороший приказ. Короткий. Почти философский.