Книга Чужая стезя, страница 79 – Михаил Тут

— Нет, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Я поднялся на локте. В голове стучало.

— Он вам не товар.

Влас спокойно ответил:

— Но ведь мы платим. Доверием, едой, теплом. Может еще и санями с проводником. Хотим знать, за что.

— Три года — много.

— А Моранова Проказа – вообще навсегда, если он не придет.

Микула посмотрел на свои запястья. Серых нитей уже не было, но следы от них остались: красные, врезанные, с подсохшей кровью по краям.

В сером круге из него выдавливали согласие. Здесь он дал его сам.

— Именем Рода клянусь, — сказал Микула. — Если дойду до Перводрева и получу посвящение, вернусь. Выведу мор. И останусь в вашей деревне волхвом не меньше трёх лет.

— Микула.

Он посмотрел так, что я закрыл рот. Его слово. Не моё.

— Это моё слово, — сказал он.

Я замолчал.

Лазарь подошёл к двери и выглянул наружу. Во дворе уже собирались люди. Буран глушил голоса, но я видел факелы.

— Решайте быстро, — сказал знахарь. — Через десять минут толпа решит за вас.

Влас поднялся.

— Не жечь.

Карп шагнул к нему.

— Ты за всех не говори.

— Я говорю за свой двор и за тех, кто не хочет потом жить с мертвецом у печи.

Осташ поднял топор с пола. Рукоять уже оттаяла, с неё капала вода.

— В моём доме живых не жгут.

Карп посмотрел на Осташа. Потом на печь, на стены, на жену у лавки.

— До утра далеко.

Он вышел. Лазарь проводил его взглядом.

— Этот не успокоится.

— Знаю, — сказал Осташ.

— Тогда зачем отпустил?

Осташ посмотрел на нас.

— Потому что сейчас у меня в доме и так хватает бед. Что ж мне его, связывать?

Лазарь велел перенести Микулу ближе к лавке. Осмотрел руку. Пальцами трогал осторожно, но Микула всё равно выгнулся и ударился затылком о стену.

— Плечо вышло, — сказал знахарь. — Может, кость треснула. Сейчас поймём.

— Не надо, — прошептал Микула.

— Надо.

Осташ сунул ему ремень.

— Кусай.

Микула зажал ремень зубами.

Лазарь посмотрел на меня.

— Держи ноги.

Я навалился на Микулины колени. Осташ держал плечи через тулуп. Лазарь взял руку.

— Дыши.

Микула вдохнул.

Лазарь дёрнул.

Хруст был короткий. Микула выгнулся так, что я едва удержал его. Из горла вышел не крик, а сип. Ремень скрипнул под зубами. Потом Микула обмяк.

— Жив? — спросил я.

Лазарь приложил пальцы к его шее.

— Жив. Видно уже не первый раз вылетает. Слабый сустав, пусть бережет руку.

— Хорошо, я прослежу.

— Проследи уж. Сухорукий волхв это половина волхва

Он привязал руку к груди плотнее, наложил дощечку и тряпки.

Микула очнулся на миг.

— Три года, — прошептал он.

— Сейчас не считай.

— Я и не считаю. Я помню.

Потом снова провалился. Лазарь посмотрел на меня.

— Твоя рука?

— Проказа отнимает. Двух пальцев уже не чувствую.

Лазарь кивнул. Завернул мне рукав и посмотрел на левую руку. Кожа до локтя была серой и холодной. Ногти тёмные.

— К утру сварю питьё, — сказал он. — Болезнь не снимет. Притормозит. На день, может, на два. Если повезёт.

— До Перводрева неделя, — сказал Влас.

Я посмотрел на него.

— Знаешь дорогу?

— У нас есть кто знает.

Он крикнул в сени:

— Немир!

Вошёл человек в старом овчинном полушубке. Высокий, сухой, с лицом без возраста. В руке держал шапку. Вернее, не держал. Прижимал к груди ладонями, на которых не хватало пальцев. На правой оставались большой и половина указательного. На левой — два кривых обрубка.