Книга Чужая стезя, страница 61 – Михаил Тут

И я сразу ее потратил.

Мир отмотался.

Изба рванулась назад.

Гной втянулся в трещины. Хлеб на столе снова стал светлым. Вода очистилась. Травы расправились. Кровь поднялась с пола тонкими красными нитями и исчезла в телах, которым уже не должна была принадлежать.

Микула снова лежал на лавке. С головой. Живой. Лихоманка снова была приятной женщиной в чистом переднике. Чувствовал я себя отлично, лихоманка еще не успела вернуть нам нашу усталость и боль.

Мешочек с отравой лежал у неё на ладони.

— Всыплете ночью, — говорила она. — Не всё — половину. Остальное...

Леонтий упал. Просто упал, как мешок. Без крика, без раны на животе, без крови на полу, с целым не перерезанным горлом. Но мёртвый.

Потому что всё, что я отменил, вернулось назад. Плата — нет. Это честно, да… Но чертовски обидно.

Микула вскинулся на лавке.

— Что...

Топорик был в руке. Не знаю, когда я успел его выхватить. Может, тело запомнило лучше головы.

Она ещё улыбалась. Ещё считала нас должниками, а не врагами. Ещё не закрылась, поэтому я успел.

Топорик врубился ей под левое ухо с мокрым противным хрустом. Женщина замерла. Глаза её стали огромными и обиженными, будто я нарушил правила приличия за столом.

— Невеж...

Договорить не успела.

Я провернул топорик, вырвал его из раны и стал наносить все новые и новые удары по ее голове, шее, плечам. С ног до головы меня обдало горячей, черной кровью, но я не обращал на то внимания. Я мстил за собственный страх и смерть Леонтия. Это она его убила. Она. Не я. Я только… только… да, удар милосердия. Это был он. Так я себя убеждал после всего этого кошмара. А тогда я просто бил, бил и бил.

Взвыли сразу много голосов: старухи, девки, ребёнка, больного мужика, кашляющей бабы, того, кто три дня лежит в жару и уже не помнит своё имя. Все они взвыли разом. Тело хозяйки ударилось о стол, сшибло хлеб, мешочек с отравой покатился по полу.

— Вон! — крикнул я.

Микула сидел на лавке, держась за шею.

— Леонтий...

— Вон!

Он попытался встать. Ноги не держали. Я подхватил его, потащил к двери. Изба умирала. Или становилась собой. Чистота слезала с неё, как кожа с ошпаренной туши. Пол покрылся слизью. Вода в кувшине почернела. Травы над окнами осыпались гнилой трухой. Хлеб вспух серой плесенью. Тело хозяйки на полу дёргалось. Кожа опадала, под ней проступали кости, но уже без порядка, без воли. Что-то внутри пыталось выползти через дыру под ухом.

Я наступил на мешочек с отравой. Раздавил. Из под ноги взвилась серая пыль. Порошок рассыпался по грязному полу, зашипел, вспух серой плесенью и почернел Хорошо это было или плохо, я проверять не стал.

В животе скрутило так, будто всё съеденное опять вспомнило, чем было. Тошнота поднялась к горлу, но не успела стать смертью. Видно, часть дряни лихоманка всё-таки успела забрать насовсем. Спасибо, тварь. Не подавись.

Я выволок Микулу за порог. Дверь захлопнулась сама.

Потом распахнулась. Потом изба внутри завыла и буквально выплюнула мертвое тело Леонтия.

Тропинка больше не была чистой. Снег провалился, почернел, по нему пошли мокрые пятна. Дым из трубы стал жирным, кривым, вонючим.

Мы упали в снег. Микула хватал воздух и всё держался за шею.

— Мне... — он сглотнул. — Мне кажется...

— Молчи.

— Я кричал без рта. Я… я понял… ты опять вернул время. Мне оторвали голову.