Книга Чужая стезя, страница 46 – Михаил Тут

— Нет. Не совсем.

— А что? Просто попугают и отпустят?

— Отдадут.

Слово было знакомое. Меня тоже не убивали, а отдавали. Моране. Теперь этого человека отдавали другому голодному богу.

— Уходим, — сказал Микула.

Я повернул голову.

— Что?

— Уходим. Это чужие боги. Чужая плата. Дед говорил: не лезь между чужим богом и чужим долгом.

— А дед говорил, что делать, если платой делают человека?

Микула сжал зубы.

— Мы не сможем.

— Возможно.

— Там вся деревня.

— Вижу.

— Ты ранен. Я после волков устал.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на связанного грека. На молот. На детей в первом ряду. На светлое лицо идола, отвернувшееся от костра.

— Потому что я уже был на его месте.

Микула закрыл глаза.

— Ненавижу тебя.

— Потом ненавидь. Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

— Сейчас тоже можно. Но помогать всё равно придётся.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Как?

План был плохой, зато быстрый.

— Я уведу толпу.

— Чем?

— Оскорблю их бога.

Микула посмотрел на идола.

— Какого?

— Обоих. Чтобы никому не было обидно.

— Тебя разорвут.

— Поэтому побегу быстро.

— Ты хромаешь.

— Это придаст ситуации... остроты.

Он не улыбнулся.

— А я?

— Режешь верёвки. Забираешь грека. Бежите к реке. Там лодки. Помнишь?

Микула задумчиво кивнул.

— Волхв останется.

— Постарайся, чтобы он не остался стоять.

— Я не буду убивать.

После Ратши это было важно.

— Не убивай.

— А если придётся?

— Тогда решай по ходу дела.

Молот у костра подняли выше. Пора. Я выпрямился и пошёл к кругу. Первые головы повернулись не сразу. Люди смотрели на идола, на волхва, на грека. Потом меня заметила девочка лет восьми. Она не закричала, а просто молча указала пальцем. Это было жутко. Тогда повернулись остальные.

Я вышел на свет костров, поднял руки и сказал громко:

— Эй, хозяева! А у вас Чернобог сам не жрет? Обязательно кормить нужно как младенца обоссанного?

Тишина стала плотной.

Волхв с молотом повернул голову. Даже связанный грек поднял разбитое лицо и усмехнулся. Едва заметно. Одним окровавленным краем рта. Живой еще, значит.

Я пошёл дальше.

— Или Белобог днём милостыню собирает, чтобы ночью братца кормить? Хорошо устроились. Днём светлые и добренькие, ночью темная падаль. Сами-то, как друг друга не перегрызли еще?

Кто-то зашипел, кто-то охнул.

Бородатый хозяин, кормивший нас кашей, вышел из ряда. Лицо у него больше не было добрым.

— Молчи.

— А то что? Этот пенек выкопается и за мной попрыгает, наказывать?

Я шагнул к идолу. Теперь зашевелились и забурчали все.

Я подпрыгнул, схватил чёрную ленту под светлым лицом и рванул.

Ткань не поддалась сразу. Была завязана крепко, с мокрым узлом, примерзшим к дереву. Пришлось дёрнуть двумя руками. Боль вспыхнула в плече. Лента сорвалась, и светлое лицо осталось без чёрного ошейника. Другого лица я не видел, но лента оказалась общей, с одной стороны белая, с другой – черная.

Крестьяне ахнули. Я показал им ленту высоко подняв над головой.

— Это ваше равновесие? Тупая идея.

И швырнул её в костёр. Вот это точно была тупая идея.

Пламя вспыхнуло зелёным, а крестьяне побежали ко мне с перекошенными лицами и сжатыми кулаками. Я развернулся и рванул между сараями. За спиной ревели. Хорошо. Качественно я их разозлил, теперь бы ноги унести. Бегите за мной, родимые.

Я нёсся через огороды, цеплял ногами плетни, падал, вскакивал, снова бежал. Один раз кол просвистел совсем рядом с ухом. Второй раз серп зацепил рукав. Я бросил горсть снега в лицо ближайшему мужику и свернул к баням.