Книга Чужая стезя, страница 43 – Михаил Тут

— Опасные?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.

— Такие люди чужие руки считают добычей.

— Рабство?

— Кабала, долг, “поработаешь до весны”, “потом отпустим”. Слова разные.

— А конец один.

— Почти всегда.

— Лучше не проверять.

Мы не проверяли. Мы пошли вверх по течению. Не потому что там было легче. Легче как раз было бы вниз: река сама тянула туда всё живое и мёртвое. Но ниже было артельное становище. А я уже достаточно нагляделся на людей, которые смотрят на человека и видят не лицо, а пользу.

Становище осталось ниже, но рубки тянулись вверх по реке. Между ними шли волоки, тропы, кострища, места, где точили топоры, где снег был утоптан десятками ног. Два дня мы то спускались к воде, то уходили в лес, то ползли через кусты, обходя артельные следы.

Один раз увидели мальчишку лет тринадцати с охапкой хвороста. На шее у него была верёвка. Не толстая. Даже не привязанная ни к чему.

Просто верёвка. Чтобы помнил.

Микула сжал зубы.

Я положил ему руку на плечо.

— Нет.

Он не посмотрел на меня.

— Его держат.

— Нас тоже держат. Просто поводки разные.

Он скинул мою руку.

Но не пошёл.

Костров мы не жгли. Дым у реки видно далеко. А артельщики были людьми практичными: если дым есть, значит, у дыма кто-то греется. Если кто-то греется, значит, у него есть руки, спина и, возможно, вещи.

Мы ели сухари, вяленое мясо и запивали водой.

На третий день лук стал почти другом. Короткий, кривой, с подмокшей тетивой. Стрел мало, перья обтрепались. Стрелять толком не умел никто. Но голод хороший учитель.

Первую стрелу я пустил в кусты. Заяц, ради которого всё затевалось, даже не испугался правильно. Просто лениво отклонился в сторону и убежал.

Микула проводил его взглядом.

— Ты хотел попасть?

— Нет. Предупредить остальных зайцев, чтоб не лезли.

Он хотел усмехнуться, но не смог. Второй раз получилось. Не красиво, не как в ино. Стрела вошла неглубоко, зверёк долго бился и верещал почти как обиженный ребенок. Я добил ножом.

Микула отвернулся.

— После Ратши всё выглядит иначе? — спросил я.

Он молчал.

Я снял шкурку кое-как, испачкался по локти и отдал ему кусок.

— Есть хочешь?

Он кивнул.

— Тогда не делай вид, что жареное мясо никогда не было сырым.

— Я молчу, потому что, если начну говорить, меня вырвет.

— Тоже дело.

Ели, отрезая сырую зайчатину очень маленькими кусочкам. Здесь главное – не пытаться жевать. Можно запивать каждый кусочек, чтобы легче шел. Как таблетку. Тогда не так противно. Но все равно много не съели. Просто утолили остры голод и все.

Оставшееся мясо подкоптили позже, когда ушли от артельных следов ещё на день и нашли низину под обрывом. Огонь был маленький, злой и почти без дыма. Грел плохо. Зато напоминал, что мы ещё люди, а не два зверя в промерзшем лесу.

К вечеру четвёртого дня река стала шире.

И мир — человеческим.

Сначала пошли покосы под снегом. Потом старые копны. Потом рыбацкие жерди у воды. Прорубь, затянутая тонкой коркой. Длинный причал для лодок с привязанными долбленками, еще не вытянутыми на берег до весны. Следы саней. Навоз у дороги. Плетни. Поля, уходящие под белую ровность.

Деревня была рядом.

А значит, рядом были хлеб, соль, крыша. И люди. Последнее было и хорошо и плохо сразу.

Первую чёрную ленту мы нашли на иве у дороги. Она висела тихо, примерзшая концом к коре. Ниже, на той же иве, был вырезан светлый знак — круг с лучами, выкрашенный белой глиной.