Книга Чужая стезя, страница 17 – Михаил Тут

— Фокус, — буркнул Микула, но уже без злости.

Я посмотрел на него и впервые в этом мире нормально улыбнулся.

— Хороший фокус.

Мальчишка криво ухмыльнулся в ответ.

Горыня поднялся и завесил вход плотнее.

— Теперь слушай, княжич. До темноты ты лежишь. Ночью уходишь.

— Куда?

— Отсюда. В Меров не пойдёшь.

Меров.

Не мой дом. Дом Святослава. Детинец, пристань, мать с запахом мяты, отец со шрамом, люди, которые, может быть, уже мертвы. Чужое всё. Но память внутри дёрнулась так, будто мне назвали адрес горящего дома, а этот дом - мой.

— Почему?

— Потому что Меров — ловушка. Если Борята топил тебя не сам по себе, там уже ждут. Если твой отец жив, его держат или режут. Если мёртв, город делят. Если мать жива, её используют. Если нет — тем более тебе там делать нечего.

Внутри Святослава что-то хрипло ударилось о рёбра.

Я сжал кулак.

— Отец точно мертв, - сказал я вспомнив слова Числобога о последнем из рода. Интересно, женщины в этом счете участвуют? Вот бы нет. — Но я должен знать, что с ммамо… с матерью.

Мама была у меня там. Дома. Здесь в лучшем случае – мать. И то не моя, а Святослава. Но ведь для нее я – он. А у меня так давно не было мамы…

— Должен. Но не сегодня.

— А когда?

— Когда перестанешь падать от попытки сесть. И когда все уляжется.

Нечем крыть. Ненавижу, когда нечем крыть.

Микула осторожно сказал:

— Юг перекроют у Десны. Восток — Черниговские люди. Север — болота.

Я повернул голову.

— А запад?

Горыня ответил за него:

— Леса, старые тропы, малые капища. И меньше людей, которые знают твоё лицо.

Он достал из мешка кусок сухого хлеба. Половину бросил Микуле, маленький кусок — мне.

Я поймал его левой рукой. Правая дрожала.

Хлеб был жёсткий, кислый, но прекрасный. Настоящий. Не магазинное фуфло.

— Сопроводишь Микулу, - внезапно перестав жевать сказал дед.

Микула подавился хлебом.

— Дед!

— Жуй. Когда жуёшь, меньше споришь.

— Я с ним не пойду!

— Пойдёшь.

— Он смертью пахнет!

В землянке стало тихо.

Микула сам испугался того, что сказал, но назад не отступил.

— Не кровью, не лесом, не болотом, — продолжил он тише. — Смертью.

Я посмотрел на мальчишку внимательнее. Значит, не только дед тут такой проницательный.

Горыня не рассердился.

— Потому и пойдёшь.

— Почему?

— Чтобы научиться отличать того, кто смерть несёт, от того, кто из неё вылез. Он не умеет умирать.

— Мне больше нравится – он умеет выживать, - сказал я.

— Вот в дороге и поймете, что верно.

Микула сжал губы.

— Ты меня не учиться отправляешь. Ты меня от себя убираешь.

Горыня посмотрел на него долго.

— Да.

Микула будто получил пощёчину.

— Дед…

— Здесь скоро будет хуже, чем в лесу.

— Из-за него?

— Из-за тех, кто идёт за ним.

Горыня повернулся ко мне.

— Ты мне не нравишься, княжич. И тому, что в тебе, я не верю. Но лесу, Боряте и тем, кто идёт за тобой, я верю ещё меньше.

— Микуле пора к Перводреву, — продолжил он. — Для посвящения. Давно пора. Я стар, моё место здесь. Тебе нужен проводник через родовые тропы и время. Ему нужен человек, который умеет выгрызать у жизни удачу. Вместе у вас есть шанс.

— А если я откажусь?

— Уйдёшь один. До первой заставы, первой собаки или первого гридня, который тебя узнает..

Я посмотрел на Микулу. Четырнадцать лет. Худой. Нос острый. Глаза большие. Хочет казаться взрослым и злится, что пока не получается. В нашем мире такой сидел бы с телефоном, спорил бы с учителями и думал, что жизнь начинается после экзаменов.