Книга Чужая стезя, страница 123 – Михаил Тут

Микула хрипел. Уже не кричал, а хрипел и просил:

— Добей... пожалуйста... я не могу... не могу...

Я подошёл к нему. Запрокинул его голову, чтобы открыть горло. Вчера я держал у его горла меч, чтобы спасти его от Боряты, теперь держал нож, чтобы спасти его от боли.

Ладонь, которой я держал его голову, легла ему на лоб. Та самая ладонь, из которой он взял кровь. Микула вдруг затих. Нет, не умер и не потерял сознания. Он всё ещё дышал, пусть рвано и сквозь зубы но дышал. Его хрип оборвался. А его боль, через порез в ладони, вошла в меня.

Я согнулся.

Это была не моя рана од ключицей, не мой ожог, не мой мор. К своим я уже привык, как постоянно ноющему зубу. Чужая боль вошла так, будто кто-то раскалённым крюком потянул изнутри грудь, плечо, горло, позвоночник и глаза. Я отдёрнул руку и боль мгновенно ушла.

Микула снова забился в корнях и захрипел. Я положил ладонь обратно и боль вернулась. Рана на ладони раскрылась снова. Моя кровь размазалась по его лбу и потекла в глаза.

Я убрал руку, он закричал. Я снова положил, уже начиная понимать. Вот всё, что мне осталось. Не откатить время. Не платить чужой смертью. Не командовать и не решать за него. Только стоять рядом и держать руку. Я бросил нож в снег и прижал ладонь к его лбу. Чтобы не отдернуть прижал правую ладонь левой.

Микула больше не говорил. Только скулил, как раненый зверёк, которому уже не хватает сил даже плакать. Его волосы белели все сильнее: от висков к макушке, от макушки к затылку. Лицо вытянулось, стало чужим от боли, потом слишком похожим на мальчишеское.

Я держал руку и орал во весь голос. Стесняться здесь было некого, да и посмотрел бы я на того богатыря, что не орал бы при таких ощущениях. Боль входила в меня волнами. На каждой волне хотелось отнять руку, упасть, умереть, сделать что угодно, только не чувствовать это ещё раз. Но я держал.

Кора за спиной Микулы начала расходиться. Не как пасть или как рана. Дерево просто открывалось. Корни подняли его чуть выше. Кровь и сок смешались на резе Рода и пошли внутрь ствола. Кора раздвигалась вокруг плеч, вокруг спины, вокруг рук. Сулица дрожала. Микула уходил в Перводрево медленно, как в тёплую землю.

Я держал ладонь на его лбу до последнего. В какой-то миг под пальцами уже оказалась не кожа, а кора. Но я всё равно держал, пока не перестали поступать импульсы боли.

Потом пальцы соскользнули с шершавой, но скользкой коры.

Микулы не стало. Сулица упала на снег, не принятая в себя Перводревом. Она вся была измазана красным и зеленым и непонятно, чего больше. Кровь на наконечнике не темнела, сок Перводрева не сох, а по древку поползла тонкая зелёная жилка, она пульсировала будто живая вена. Снег вокруг острия начал подтаивать.

Я сидел у дерева и ждал сам не понимая чего. Клал ладонь на кору там, где исчез лоб Микулы, и пытался почувствовать хоть что-нибудь: тепло, дыхание, удар сердца, шевеление. Иногда казалось, что под корой есть нечто жизнь. Потом понимал, это лишь мое желание помноженное на фантазию.

На второй день я понял, что всё ещё тупо сижу и держу руку там, где был его лоб. Под ладонью давно была только кора. Леонтий все это время почти не говорил. Иногда шевелил губами молясь. Потом напоминал мне попить. Потом снова молился.

Я совсем не ел, не спал и почти не пил. Свет Перводрева не давал умереть от истощения, но не утешал. На третий день время потеряло значение. Я уже не знал, утро или вечер. Снег подо мной стал плотным от моего веса. Правая ладонь почти перестала болеть. Или я просто перестал отличать одну боль от другой.