Книга Чужая стезя, страница 12 – Михаил Тут

Сколько я шёл — не знаю.

Время после сделки то растягивалось, то проваливалось кусками. Иногда я помнил, как иду между сосен. Потом оказывался на коленях у ручья, жадно хватая губами ледяную воду. Потом снова шёл. Потом лежал лицом в снегу и думал, что, может, это и есть конец, просто менее мокрый. Числобог внятных инструкций не дал. Ну и черт с ним. Сейчас главное выжить.

Холод забирался внутрь. Не на кожу — глубже. В суставы. В зубы. В мысли. Рубаха промёрзла. Кафтан, кажется, остался на берегу или его сняли ещё до омута. На мне была только рваная одежда Святослава, мокрая и липкая.

Один раз я услышал голоса совсем близко.

Лёг за валежник, прижался лицом к снегу и перестал дышать.

Двое прошли в двадцати шагах.

— След потерялся, — сказал один.

— Борята шкуру снимет.

— Пусть сам по ручью скачет. Княжич, видать, в болото ушёл.

Они постояли. В моем мире бы покурили. Здесь просто стояли, дули на озябшие ладони. Служаки, блин.

Я лежал. Снег таял у губ. Хотелось кашлять. В груди хлюпало. Сулица была подо мной, древко давило в ребро.

Один из них вдруг повернул голову в мою сторону. Я почувствовал, как знак Числобога на груди стал горячим. Не сила. Скорее память о силе. Один лишний удар сердца.

Можно было взять. Заплатить болью. И на этот удар успеть ткнуть сулицей первому в горло, второму в живот, вырваться, побежать. Можно было. Я не стал. Не из благородства. Я просто боялся, что следующая плата меня добьёт. Ведь душа Святослава ушла за тот откат, когда я покинул омут. Теперь придется платить собственной болью. А сил нет вообще.

Ратники ушли.

Я лежал ещё долго, потом поднялся и пошёл дальше.

Под утро пошёл снег. Мелкий, колючий, почти горизонтальный. Ветер тянул между стволов. Я уже не понимал, куда иду. Просто переставлял части тела в нужном порядке: нога, сулица, дыхание, ещё шаг.

Иногда мне казалось, что рядом идёт Святослав.

Не призрак и не голос. Просто отсутствие, которое почему-то имело форму.

— Я не убивал тебя, — сказал я в какой-то момент.

Лес молчал. Святослав тоже. Только смотрел как-то обиженно и по-детски.

Я остановился у сосны, прислонился лбом к коре и закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом мелькнуло лицо Марины. Потом Варя. Кирилл.

Они не знали, где я. Никогда не узнают. Для них я просто умер. Может, даже останусь в памяти упрямым идиотом, который в последний момент зачем-то поехал один. Пусть злятся. Пусть плачут. Пусть живут.

Я вдруг улыбнулся. Криво. С кровью на губах. Совершенно не к месту.

Если Числобог не соврал, они сейчас дома. Или у соседей. Или в полиции. Или орут друг на друга, потому что папа умер, потому что всё страшно, потому что жизнь сломалась.

Но они живы. Живы.

И от этой мысли новый, чужой, страшный мир на несколько секунд стал почти выносимым.

Потом я вспомнил мальчишку на берегу. Святослава. Его «не хочу». Его тело, которое теперь тащил через лес я. Радость не ушла. Просто рядом с ней легла вина. И, похоже, устраиваться там собиралась надолго.

Отец в памяти сказал, как когда-то в дверях кухни:

«За мужика в доме остаёшься, Севка».

— Не вышло, батя, — выдохнул я. — Мужик в доме из меня так себе.

Сосна не возразила. И правильно. Когда дерево начинает с тобой спорить, это обычно плохой признак.

Я пошёл дальше.

Ноги уже не слушались. Не болели даже — просто существовали где-то внизу, отдельно от меня. Пальцы сжались вокруг сулицы и не разжимались. Хорошо. В мире, где тебя уже один раз почти утопили, палка с железным наконечником быстро становится лучшим другом.