Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 9 – Диана Бауэр

Берт молчал всю дорогу. Только перед последним поворотом кашлянул и сказал:

— Госпожа, может, я всё же подожду, пока вы внутри огонь разведёте?

Я едва не ответила резко, но удержалась. Он не насмехался. В его голосе было простое человеческое беспокойство.

— Спасибо, Берт. Не нужно.

— Дом нехороший.

— Сегодня мне уже это говорили.

— Не в том смысле. — Он понизил голос, хотя вокруг были только лес и ночь. — Там иногда стучит.

Я медленно повернула голову.

— Что стучит?

Он пожал плечами, но плечи у него были напряжены.

— Кто ж знает. То в стенах, то под полом. Старики говорят, дом помнит прежних хозяев. А мой племянник прошлой зимой клялся, что видел у задней двери маленькие следы. Детские. Только откуда детям там взяться?

Сани выехали из-за поворота, и чайный дом показался впереди.

Он был хуже, чем я помнила.

Двухэтажный, перекошенный, с потемневшими брёвнами и крышей, которую снег придавил так низко, будто дом сам устал держаться. Над крыльцом висела старая вывеска: чашка с поднимающимся паром и полумесяц над ней. Краска облупилась, но знак всё ещё различался. Одно окно на первом этаже было заколочено, второе смотрело в ночь мутным стеклом. Ветки старой рябины скребли по стене, словно просились внутрь.

И всё же, когда я увидела его, во мне не поднялось отвращения.

Странно, но дом не показался мне мёртвым.

Заброшенным — да. Холодным — да. Обидно отданным мне вместо честного прощания — тоже да. Но под слоем снега, темноты и чужих страшилок в нём будто теплилось упрямое ожидание. Не свет. Не голос. Просто чувство, что он не удивился моему приезду.

Берт остановил сани у крыльца.

— Помочь занести?

— Один сундук в дом, остальное под навес, если он не рухнет.

Навес не рухнул, хотя скрипнул так, что Берт трижды пробормотал что-то себе под нос. Мы занесли большой сундук в переднюю комнату. Дверь открылась не с первого раза. Самый длинный ключ вошёл в замок туго, пришлось нажать плечом, и только тогда внутри что-то хрипло щёлкнуло.

Запах ударил сразу: старое дерево, пыль, холодная зола, сухие травы, которые давно потеряли аромат и остались только тенью лета. Я замерла на пороге.

— Может, всё же вернётесь? — спросил Берт за спиной. — Хоть на одну ночь. До утра можно у моей сестры переночевать, она добрая.

Я посмотрела в темноту дома.

Где-то в глубине тихо скрипнула доска.

Берт услышал тоже. Его рука легла на дверной косяк.

— Госпожа…

— Езжай, — сказала я.

— Но…

— Езжай, Берт. Если я сегодня не войду, завтра вся стая будет смеяться, что чайный дом выгнал меня раньше, чем я распаковала первый сундук.

Он помялся, потом всё-таки отступил. Через несколько минут сани заскрипели прочь, и звук полозьев стал постепенно глуше, пока не растворился в лесной дороге.

Я осталась одна.

Внутри дома темнота была плотнее, чем на улице. Я поставила на пол сумку, нащупала свечу, которую Ная сунула мне в карман, и высекла огонь. Маленькое пламя вздрогнуло, осветив переднюю комнату.

Когда-то здесь, наверное, стояли столы для путников. Теперь большая часть мебели была сдвинута к стенам и накрыта серой тканью. У дальней стены темнел широкий очаг. Над ним висела полка с пустыми крючками. В углу стоял самовар — огромный, тусклый, с боком, покрытым узорами из копоти и времени. На полу валялись сухие листья, занесённые через щели. Лестница на второй этаж уходила в темноту, и я не спешила смотреть туда.