Книга Разрушение Формы, страница 99 – Ярослав Кирилишен

Двор ждал. Софи стояла у стены и ничего не отвечала очень долго. Женщина, которой возвращали всё, что можно вернуть. В этот момент все увидели, как она оборачивается и находит глазами Адама, отца у машины, арку, за которой находился её хоспис, сестру Мадлен, судна и полы, единственное место, где её кара была похожа на работу.

— Оставить, — ответила она вслух, для всех. — Слух оставить. — И, помолчав, объяснила, себе: — Боль, у которой есть смысл, — это не проклятие. Это профессия. Просто теперь я смогу спать по ночам. И этого достаточно. Больше, чем достаточно. Этого и так очень много.

Свет прошёл по трещине в третий раз за день короче, чем прежде, как ставят штамп «исправлено», и всё кончилось. Софи отошла от стены на своих ногах, которые впервые за год слушались её полностью, дошла до чёрного седана и села рядом с отцом у его ног прямо на брусчатку, как садилась тысячу раз у чужих постелей в хосписе Святой Марты.

— Я остаюсь с тобой. До конца. Не потому, что простила, этого слова между нами не будет, мы оба не любим неточных слов. А потому, что никто не должен уходить один. Никто. Даже ты.

Витторио Скарпа смотрел на дочь сверху. Потом спросил единственное, что умел спрашивать всю жизнь:

— Сколько я должен за это, Софи?

— Нисколько. — Софи подняла голову, и все, стоявшие поодаль, увидели её спокойное, вымытое слезами лицо, как двор после дождя. — В этом всё и дело, папа. Я теперь умею бесплатно. Нас таких становится всё больше.

И старый казначей, не встречавший ни одной операции без цены, медленно опустился на брусчатку рядом с дочерью.

* * *

Спустя несколько минут двор опустел. Семья Леван ушла первой. Синьор Карло держал для них дом над рекой, и в рюкзаке с динозавром ехала красная деталь, которой сегодня предстояло встать на башню. Потом медленно уехал чёрный седан. На заднем сиденье сидели двое, отец и дочь, и о чём они говорили, не слышал никто, кроме той, что слышит всё.

А двор остался.

Вышла старушка в халате, которая сняла с перил высохшую наволочку, посмотрела на небо, на верёвку, на глухую стену с трещиной, которую заделывают с пятьдесят девятого года. Повесила наволочку на место. Прищепки, две штуки, по краям.

Постояла. Что-то было сегодня во дворе не так, как всегда, но что именно, она вспомнить не могла, да и не старалась. Наволочка сохла на верёвке.

Двор снова притворялся двором.

* * *

В Рим документы пришли к вечеру. Их привёз один из людей Скарпа, вылетевший из Праги дневным рейсом, и в девять часов коллегия собралась на самое короткое заседание в своей истории.

Отзыв Скарпа зачитывали вслух, полностью, включая мотивы. Так он потребовал в сопроводительной записке, и не выполнить последнюю волю умирающего казначея не решился никто. Лоренцо сидел в общем ряду, на месте рядового члена совета, и слушал, как ровный голос секретаря разворачивает перед одиннадцатью людьми десятки лет чужой закрытой жизни. Зал молчал так, как не молчал никогда. Ни при выборах, ни при отстранениях, ни при вето.

Голосование о восстановлении магистра заняло одиннадцать секунд. По секунде на руку. Одиннадцать из одиннадцати. Падре Умберто, подслеповатый и глухой, голосовал первым и попал рукой точно.

Лоренцо занял своё кресло во главе стола, постоял над ним, старый человек, за месяц дважды поменявший статус, и так и не сел.