Книга Разрушение Формы, страница 96 – Ярослав Кирилишен

— Тихо… господи, как тихо… они все перестали кричать, вы понимаете, они все перестали кричать…

И только потом Адам заметил старика в дорогом пальто.

Тот стоял чуть поодаль, у чёрного седана, с непокрытой головой. Стоял и ждал, как умеют ждать только очень старые счетоводы, не торопя ни одну секунду, потому что каждая уже посчитана.

Адам высвободился из родительских рук. Посмотрел на старика и поприветствовал его вежливо:

— Здравствуйте. Вы дядя Витторио? Я вам письмо оставлял.

— Оставлял, Адам Леван. — Голос старика казался ровным, как опись. Он наклонил голову. — Я пришёл ответить.

Подготовленный ответ Витторио Скарпа занял два документа. Их поднёс юрист в тонкой кожаной папке и, по знаку старика, вручил не Адаму, а Антону. Антон читал их стоя, посреди двора, и Агата видела, как у мужа медленно меняется лицо.

Первым в папке лежал отзыв. «В коллегию ордена. Настоящим отзываю материалы наблюдения, представленные мною на внеочередном заседании, как собранные по личным мотивам и истолкованные тенденциозно. Обвинение против магистра Бенедетти строилось на подлинных фотографиях и ложной посылке. Встреча, которую я представил сговором, была попыткой остановить то, что коллегия не смогла бы даже понять. Прошу восстановить магистра в должности и внести моё заявление в протокол полностью, включая мотивы. Мотивы прилагаю. В. Скарпа». Мотивы прилагались на трех страницах ровным почерком, и Антон, пробежав первые строки, поднял глаза на старика. Там перечислялось всё, он не оставил себе ни одного укрытия.

Вторым лежало личное завещание. Окружающие не видели цифр, но всем стало заметно, как Антон дважды перечитал один и тот же абзац. Всё состояние Витторио Скарпа расходилось двумя потоками. Пятьдесят процентов переходит фонду помощи семьям, пострадавшим от «финансовых и психологических манипуляций группы Вайднера», и еще пятьдесят — «Софии Скарпа, в девичестве моей дочери, без условий, оговорок и просьб о прощении, поскольку первое невозможно ставить, а второе — просить».

— Почему? — спросил Антон, закрывая папку. Это был не юридический вопрос, и Скарпа понял.

— Потому что мне написал особый аудитор, месье Леван. — Старик продолжил. — Семи лет от роду, своим детским почерком, печатными буквами. Я пересчитал. — Он повернулся к Адаму. — Ты был прав. Я ошибся в первой записи. Вот исправленные.

Адам выслушал серьёзно, как принимают контрольную на проверку. Посмотрел на папку в руках отца, потом на старика долгим, считающим взглядом.

— А башня? — спросил он. — Теперь прямая?

— Нет. Башню, построенную криво, не выпрямляют, Адам Леван. — Скарпа ответил сразу, не смягчая, тем же ровным ходом, каким оглашают опись. — Слишком поздно. Этажи стоят, жильцы въехали, фундамент не перезалить. Мою башню уже не спасти.

Вдруг Софи резко повернулась к стене и крикнула:

— Тише! Все тише!

Она подняла руку вверх, прося молчания, и двор замолчал, хотя никто, кроме неё, не слышал ничего, кроме обычного утра, голубей на карнизе, и трамваев по расписанию. Софи стояла лицом к трещине, чуть склонив голову, и на лице её происходило то, что бывает с лицом человека, слушающего музыку, которой ждал всю жизнь и не верил, что она существует.

— Она спрашивает людей, — пересказала Софи тихо. — Там, внутри. Она ходит спрашивает. По одному. По имени. Я слышу, как это звучит. Будто в огромной больнице, палата за палатой, кто-то открывает окна. — Голос её дрогнул. — Первые уже отвечают. Господи… Первые уже отвечают, и они… они… понимаете? Сотни лет никто не спрашивал эти души, а они не разучились. С первого раза.