Онлайн книга «Разрушение Формы»
|
Он открыл глаза и заставил себя работать. Дальше в конверте были фотографии символов на стенах. Антон всмотрелся в перевёрнутые знаки с подходом прагматика, который уже не один раз видел, как этот язык работает. Сводки по трём деревням. Справка о пропавшем агенте, имя которого было закрашено, орден оставался орденом даже в отчаянии. Последней в отдельном конверте поменьше лежала записка, запечатанная сургучом по старинной привычке. «Антон. То, что я должен тебе рассказать, я расскажу лично, глядя в глаза, потому что после этого ты имеешь право меня ударить, а по телефону бить некого. Как приземлишься, то сразу ко мне. Л.» Антон перечитал записку трижды. Потом посмотрел в иллюминатор. Под крылом лежали белые, равнодушные и вечные Альпы. За шестьдесят лет Лоренцо Бенедетти научился просить прощение заранее. Значит, было за что. * * * Вечером того же дня, когда Париж зажёг фонари и улица с светлыми и тёмными плитами опустела, Тарик позволил себе то, чего не позволял все шесть дней. Он прошёл мимо дома Леванов. Просто сделал это, как обычный прохожий в сером пальто, возвращающийся откуда-то куда-то. Окна шестого этажа горели. За шторой двигалась женская, лёгкая тень. Спустя какое-то время к ней присоединилась тень поменьше, и они замерли, как замирают, когда обнимаются. Тарик шёл, не замедляя шага, подняв воротник, глядя перед собой. Неожиданно мальчик подошёл к окну. Тарик почувствовал это раньше, чем увидел. Маленькая тень отделилась от большой и резко приникла к стеклу. Посмотреть вниз, на улицу, вечером, что может быть обычнее для ребёнка. Но Тарик, тридцать пять лет умевший не попадаться ни на один взгляд, вдруг понял с абсолютной, ледяной ясностью, что мальчик смотрел в этот момент на него. Не на прохожего в сером пальто. Он смотрел сквозь пальто, сквозь сорок метров тёмного воздуха, сквозь все навыки и все годы. Он смотрел на него, на Тарика Аль-Фахри, двенадцатилетнего, стоящего в каирской ночи перед стеной, которой ни для кого больше не было. Он не остановился. Ноги сами донесли его до перекрестка, за угол, к набережной, и только там он позволил себе встать и опереться о парапет. Чёрная и спокойная Сена медленно текла внизу. Его сердце стучало так, как не стучало даже тогда, в двенадцать. «Она его не видит, — подумал Тарик. — Зато он видит всё». Он достал телефон и набрал два слова, которые Амели поймёт без подписи: «Завтра. Начинаем». * * * У Адама было правило, если день начинается с мамы, значит, он будет «другим». Папа по дороге в школу и разговаривал и слушал его на равных. С мамой приходилось слушать только её и пытаться не отставать от её руки. Сегодня она держала его так крепко, что Адам два раза чуть не наступил на тёмную плиту. А на тёмные плиты никак наступать нельзя, потому что тогда день окончательно «сломается». Он не говорил про это взрослым. Взрослым нельзя говорить про такие правила. Они начинают улыбаться и переглядываться так, как будто ты сказал что-то смешное, только смешное не для тебя, а про тебя. — Мам, а папа надолго улетел? — На два дня. — Мама посмотрела на него сверху, и Адам увидел, что она хотела сказать что-то ещё и не сказала. Взрослые часто так делали. У них внутри как будто есть ящик, куда они складывают «несказанные» слова. Похоже, у мамы этот ящик был очень полный. — Может, на три. У дяди Лоренцо много старых бумаг, а папа лучше всех умеет их читать. |