Книга Разрушение Формы, страница 11 – Ярослав Кирилишен

— … нет, всё в порядке, — говорила мама тем голосом, каким говорят «всё в порядке», когда не всё в порядке. — Обычный день. Блины вот… Нет. Ничего не случилось. Ты долетел? Как Лоренцо?.. Антон, я же сказала — ничего.

Пауза. Долгая.

— Просто возвращайся поскорее, — сказала мама совсем тихо. — Оба дня мне не нравятся. И вчера, и сегодня.

Адам отошёл от двери раньше, чем она открылась, и сел над блином с самым обыкновенным лицом. Он думал про то, что мама тоже соврала чуть-чуть, на самое главное, и что, наверное, все люди так делают, когда боятся. Они прячут самое большое слово в ящик, а остальными словами говорят. У них с мамой был теперь одинаковый ящик. От этого было и тепло, и нехорошо сразу.

Перед сном он подошёл к окну. Улица внизу была жёлтая от фонарей. Шли прохожие. Он насчитал восьмерых. Ни у кого не было такой куртки, а если бы и была, Адам знал, что того человека он всё равно не увидит. Такие люди видны, только когда сами захотят. Как тётя из сна. Она же не всегда была в стене. Иногда стена была просто стеной.

«Таких, как ты, очень мало. Может быть, ты вообще один».

Он не сказал маме главного, и это главное теперь лежало в его собственном ящике, на самом дне, и тихонько там светилось. Не сказал ни слова про «особенный». Ни сказал и другого — того, что тот человек сказал в самом конце, перед самым маминым криком:

«И скоро…»

Что наступит скоро?

Адам залез под одеяло, послушал, как мама на кухне моет сковородку и как гудит вода в трубах. Глаза закрылись сами. Коридор в эту ночь пришёл сразу, без ожидания, как будто «стоял» за дверью сна и ждал, когда впустят. Всё было, как всегда. Длинно, без конца, и лица в стенах. Много-много, и они все смотрели на него. Адам уже почти не боялся. Он пошёл, как ходил все ночи, мимо лиц, к тёте в солдатской одежде. Он теперь уже знал, что она стоит после старика с бородой и двух одинаковых сестёр. Она была на месте. Она смотрела на него, и в её глазах, как всегда, было это. Как будто она хочет позвать, но не помнит имя.

Только сегодня коридор был другой. Адам понял не сразу, а когда понял, то остановился. Далеко впереди, там, где раньше коридор просто уходил в никуда, теперь была дверь. Обыкновенная дверь, деревянная, со стеклянной ручкой, точно такая, как в бабушкиной старой квартире в Варшаве. Она стояла в конце бесконечного коридора, и от неё шёл тонкой полоской по полу свет, как от ночника.

Адам сделал к ней шаг. И тогда тётя в солдатской одежде, которая ни разу за все ночи не пошевелилась, медленно, с трудом, как двигаются под водой, подняла руку ладонью к нему. Её губы шевельнулись. Звука не было. В этом коридоре никогда не было звука, но Адам умел читать по губам. Они с Тео тренировались на уроках. Она сказала всего два слова.

«Не открывай».

Рим встретил Антона жарой и колокольным звоном. Где-то отпевали, где-то венчали, этот город никогда не делал пауз между тем и другим. От аэропорта он ехал молча, глядя в окно такси на знакомые улицы. Он бывал здесь десятки раз. Сначала, как историк на конференциях, где спорили о датировках и радовались найденной метрике, как дети, а потом, как человек, которого орден называл «консультантом», не зная, как назвать точнее. Слова «свой» и «чужой» к нему одинаково не подходили.