Книга Разрушение Формы, страница 71 – Ярослав Кирилишен

— Прага, — удивился Марко.

— Прага. — Антон накрыл ладонью центр кольца. — Сердце всегда находилось там, когда ваш Культ много веков резал её по краям. Оно лежало там, когда мой предок подписал первую сделку нашего рода — в Праге, в получасе ходьбы от места, где мы пили кофе у Вайднера. Похоже, мы всю жизнь ходили кругами вокруг, не поднимая головы.

Над столом стояла рабочая тишина. Вдруг Амели неожиданно прервала её:

— Если мы свели три источника за вечер, то Скарпа разберется в этом за неделю. У него разветвленная сеть в многих странах, у него ресурсы коллегии, и у него теперь есть злость, а она очень хорошо его ускоряет. Сколько у нас времени?

— Меньше, чем ты думаешь, и не из-за Скарпы. — Тарик сидел у края стола. — Донесения агентурной сети за сегодня продолжают показывать, что касса закрыта вторые сутки по всему миру. Вы понимаете, что это значит. Теперь Она не отвечает никому, потому что вся, целиком, ушла в оборону. — Он поднял глаза. — Мир уже живёт без чудес, господа. Просто ещё не знает об этом. И если она проиграет своему ревизору, а я не знаю, что придёт на её место, но знаю бухгалтерию. Новый управляющий всегда начинает со взыскания долгов старого.

— Поэтому мы не будем ждать, пока она проиграет. — Антон собрал листы. — Выдвигаемся к Праге завтра, порознь, тремя группами, сбор — у Вайднера. А сегодня ночью… — он помедлил ровно ту секунду, которая нужна, чтобы решение стало необратимым, — сегодня ночью я сделаю попытку с ней поговорить.

Агата не пошевелилась. Она знала об этом решении еще с утра. Антон поделился с ней первой, по новым правилам. Остальные смотрели на Антона так, как смотрят на человека, объявившего, что выйдет в шторм без страховки.

— Но «касса» закрыта, Леван, — прервал его Тарик. — Ты слышал меня? Она больше не отвечает никому. Мои люди перепробовали все известные протоколы вызова. Ничего. Ты не откроешь окошко, которое заколочено изнутри.

— Мне не нужно его открывать. — Антон продолжил спокойно, и от этого спокойствия у сидящих за столом, кажется, впервые прошёл по спине настоящий холод. — Она сама его откроет. Семь лет назад в варшавском роддоме она задала мне вопрос, и я ответил «нет». Тогда наш с ней разговор оборвался на полуслове. Её полуслове. Ты сам учил моего сына, Тарик. Тем, кто ждёт, не нужен зов. — Он посмотрел в тёмное окно, за которым лежали предгорья, и дальше — Европа и город с сердцем. — Она недоговорила со мной. Уверен, что такие, как она, не оставляют оборванных диалогов. Это против её природы. Я много лет читаю её почерк в архивах. Да, касса закрыта для всего мира, но по моему роду у неё вистит незакрытая проводка.

Тарик долго смотрел на него. Потом тихо произнёс:

— Ты собираешься просто сесть и ждать, что она придёт сама. — Он покачал головой. — Знаешь, что страшнее всего, Леван? Что ты прав. Я это чувствую так же ясно, как нити за окном. — Он поднялся. — Одна просьба. Когда она придёт… спроси у неё то, что я не успел спросить в двенадцать лет. Спроси, слышала ли она, как я молился. До сделки. До всего. Просто — слышала ли.

Все кроме Агаты вышли.

— Объясни мне одно, — спросила она наконец. — Медленно и как жене, а не как штабу. Ты собираешься договариваться с ней о том, чтобы наш сын вошёл в неё добровольно. Семь лет мы прятали его от неё. Месяц назад она чуть не забрала его через дверь во сне. Почему ты решил, что теперь — можно? Откуда ты знаешь, что она его выпустит, Антон? И с каких пор мы вообще на её стороне?