Книга Разрушение Формы, страница 24 – Ярослав Кирилишен

— Мадам. — Тарик стоял в дверях детской, не переступая порога. Он всюду останавливался на границе, как вампир из старых фильмов, которого надо приглашать. — Часы придётся оставить.

Она не сразу поняла. Потом посмотрела на своё запястье, потом — на детские часы на тумбочке. Синие, противоударные, подарок на семь лет. С определением местоположения. Они с Антоном выбирали их месяц.

— Это единственный способ знать, где он.

— Этим способом может воспользоваться орден, мадам. Совет получил все детали, включая параметры GPS часов. — Тарик напомнил об этом без укора, устало. — Я оставлю вам взамен связь лучше и чище. Но всё, что излучает, остаётся дома.

Адам, сидевший на полу над раскрытой коробкой конструктора — он выбирал, какие детали взять, с серьёзностью хирурга, отбирающего инструменты, — поднял голову:

— Тогда я буду считать дни без часов. — И, подумав, добавил: — Так даже честнее. Часы сами считают, а я — по-настоящему.

Агата отвернулась к окну, потому что лицо перестало слушаться. Внизу, у подъезда, ждала серая, неприметная машина, которую не вспомнишь через минуту. Возле неё стояла женщина. Агата рассматривала её сверху, из окна детской. Женщина подняла голову, и их взгляды встретились, как встречаются глазами женщины, которые обе знают, что происходит нечто непоправимое, и обе не могут это остановить.

«У неё тоже кто-то в стенах, — вдруг поняла Агата. — У них у всех кто-то в стенах. Вот из чего, на самом деле, сделан этот культ. Из таких же, как я, только у которых уже отняли».

Прощались у машины. Пост ордена не вмешивался. Четверо мужчин стояли поодаль, у своего фургона, и смотрели. Агата чувствовала их взгляды и понимала, что где-то в Риме сейчас звонят телефоны, и что у этих четверых нет приказа, а есть только глаза. Пока — только глаза. Старший что-то негромко говорил в рацию, не переставая.

Антон присел перед сыном. Он не говорил напутствий. Все напутствия он дал ему наверху, пока Агата заканчивала рюкзак. Она слышала через дверь два голоса, взрослый и детский, тихие и одинаково серьёзные. Теперь он просто завязал сыну вечно развязывающийся шнурок и сказал:

— Семь секунд.

— Шесть, — исправил его Адам. — Ты быстрее, когда волнуешься.

Потом она. Агата обняла сына и произнесла единственное, что смогла собрать из всего своего разрушенного словаря на трёх языках:

— Вернись и дострой свою башню.

Адам сел в машину сам, не давая себя подсадить. Вскарабкался, устроился на заднем сиденье, огромном для него, и стал вдруг очень маленьким, меньше своего рюкзака. Тарик задержался у дверцы.

— Первый сеанс связи сегодня в двадцать один час по Парижу, — бросил он. — Не прощаюсь, мадам. Через семьдесят два часа. Пномпень.

— Месье Аль-Фахри. — Агата дождалась, пока он обернётся. — Я не знаю, чем закончится ваша война, но если с его головы упадёт волос, то я найду вас без всякого ордена и без всякой Формы. Я мать. У нас свои сделки со вселенной, и они старше ваших.

Тарик посмотрел на неё секунды три и сделал то, чего она не ждала. Наклонил голову. Не кивнул, а именно наклонил, как склоняются на Востоке перед тем, что признают выше себя.

— Я знаю, мадам, — согласился он. — Моя мать однажды нашла меня в Бангкоке. Без всего.

Машина тронулась. В заднем стекле появилась маленькая ладонь. Она не махала, а просто прижалась к стеклу, пальцами врозь, и держалась так до самого поворота. Потом улица опустела. Агата стояла на тротуаре, сжимая в кулаке деталь конструктора от башни, и не заметила, как Антон обнял её за плечи. А наверху, в пустой квартире, на холодильнике, серая рация звала их голосом из Рима. Звала настойчиво, снова и снова, уже четвёртый раз.