Книга Разрушение Формы, страница 19 – Ярослав Кирилишен

— Он ребёнок! — Агата встала. Чашки на столе звякнули. — Вы говорите «показать ему всё». Вы понимаете, что «всё» — это то, от чего вы сами, взрослый, бьётесь в припадке десятки лет? Он ре-бё-нок. Ему семь. Он боится варёного лука!

— Он единственный, мадам, — пресёк Тарик тихо. — Простите меня. В этом никто не виноват. Ни вы, ни он, ни даже я. Но он единственный человек из восьми миллиардов, у которого есть выбор, которого нет больше ни у кого. Всё, о чём мы можем спорить, — это узнает он о своём выборе от Неё, во сне, где никто из нас не сможет его защитить… или наяву, где сможете вы оба.

И тогда из коридора, со стороны детской, раздался голос:

— Мам. Пап. — Адам стоял в дверях гостиной, в носках, с деталью конструктора в руке, и смотрел на Тарика. — Это же он проходил тогда ночью под нашими окнами. Я его видел.

В гостиной стало очень тихо. Антон смотрел на сына и видел, как за одну секунду рушится ещё один этаж его представлений о собственном доме. Ночью под окнами. Адам видел его ночью под окнами и промолчал. Сколько ещё этажей в этом доме, о которых он не знает? Сколько ящиков с несказанными словами?

— Адам, — начала Агата, — иди в свою комнату, мы…

— Нет, — остановил Агату Тарик.

Он произнёс это негромко, но так, что все посмотрели на него. Он медленно поднялся с кресла и сделал то, чего Антон не ожидал. Тарик отступил на шаг, увеличивая расстояние между собой и мальчиком. Руки на виду. Как перед постом внизу.

— Простите, мадам, но если вы отправите его сейчас в комнату, вы сделаете то же, что делает Она. Решите за него, что ему видеть, а что нет. — Он посмотрел на Агату. — Он всё равно услышит. Через дверь, через щель, через ваши лица за ужином. Дети слышат всё, просто мы выбираем, услышат они правду целиком или обрывками. Обрывки страшнее.

— Не учите меня растить моего сына, — перебила его Агата, но Адама не отослала.

Адам прошёл в комнату, не к родителям, как ждал Антон, а на середину, на ничью землю между диваном и креслом, и остановился напротив Тарика. Задрал голову. Они смотрели друг на друга. Семилетний мальчик с деталью конструктора в кулаке и человек, которого искали орден и спецслужбы десятков стран.

— Ты тоже видишь коридор? — спросил Адам.

— Видел, — ответил Тарик. — Один раз, в юности. Мне было тогда всего двенадцать. Больше мне его не показывали, и спустя годы я вижу его только в памяти. Это хуже.

— Там твоя семья?

— Да. Прадед. Его мать. Ещё люди, чьих имён я не знал.

— Ты хочешь их выпустить?

— Да.

Антон стоял и не дышал. Он присутствовал при разговоре, невозможном ни с одним из взрослых. Его сын допрашивал главу Культа Пустоты короткими предложениями, как следователь, у которого мало времени, и страшный человек отвечал односложно и честно, как отвечают под присягой. Никто никогда не разговаривал с Адамом на равных о самом главном. Вот как это, оказывается, выглядит.

— А тётя? — спросил Адам.

— Какая тётя?

— В коридоре. Солдатская одежда, пахнет дымом. Она моя пра-пра… — он сбился, — она папина бабушка. Ева. — Адам помолчал и добавил очень просто: — Вчера там появилась дверь. Я хотел подойти, а тётя Ева подняла руку и произнесла слова: «Не открывай». Она никогда раньше не двигалась. Никто из них никогда не двигался.

Антон увидел, как изменилось лицо Тарика. Это длилось долю секунды, но Антон, всю ночь смотревший на людей, которые умеют держать лицо, успел заметить, что под спокойствием прошла трещина. Не страх. Изумление. Человек, который знал об этом коридоре больше всех живущих, услышал что-то, чего не знал.