Книга Форма сохранена, страница 21 – Ярослав Кирилишен

Позже, лежа в постели, Антон долго смотрел в потолок. Агата спала, повернувшись к нему спиной, волосами уткнувшись в подушку.

Он хотел сказать ей: «Кажется, в моей семье кто-то когда-то подписал договор, о котором лучше было не знать». Хотел предупредить: «Если вдруг…»

Но не сказал. Потому что, если произнести это вслух, миф окончательно перестанет быть мифом. Он повернулся набок. Закрыл глаза. И в темноте, между сном и бодрствованием снова услышал строки из дневника.

Только в этот раз они звучали не чернилами, а голосом:

«Я обрекла кого-то на жертву. Пусть он будет сильнее меня».

Он проснулся с холодным потом на спине. И понял, что Париж — это не просто вариант, за который он ухватился. Не просто гипотеза и не академическое любопытство. Это его следующая обязательная точка.

Rue de la Tombe-Issoire. Исаак Леван. Начало Формы.

И где-то там ответ на то, кем именно должен стать тот, кого обрекли на жертву.

У него есть имя. У него есть ключ. Он выдохнул.

Эта фраза про жертву впечаталась в сознание, будто пепел, который уже нельзя стереть.

На следующий день Антон проснулся раньше будильника. Свет тусклый, зимний, будто город не проснулся по-настоящему. На полу у двери стоял чемодан. Он приготовил его вечером, когда Агата уже спала, чтобы не видеть ее взгляд, в котором будет вопрос, на который он не умел отвечать.

Он варил кофе на кухне, когда услышал шаги. Агата вышла босиком, в его рубашке, взялась рукой за край двери, словно ей нужно за что-то держаться.

— Ты уже куда-то собрался? — спросила она тихо.

— Да. Я… хочу выехать пораньше.

Она подошла ближе. В ее движениях скользила осторожность, словно каждое слово могло разнестись эхом.

— Антон… — она произнесла имя так, будто пробовала, хватит ли ей голоса продолжить, — мне очень нужно тебе кое-что сказать.

Он замер. И в глубине груди что-то сжалось. Слишком много всего за последние дни. Дневник, Ева, Форма, жертва. Он не готов ни к чему человеческому.

— Агата, любимая, — он выдохнул. — Давай… пожалуйста, давай после. После Парижа. Сейчас я… не смогу сконцентрироваться на нас.

Она опустила глаза. На секунду он подумал, что она расплачется. Но нет, она лишь прикусила губу, вздохнула и кивнула.

— Хорошо. Только вернись.

Ее рука легла на его щёку. Теплая, мягкая, очень настоящая. Он взял эту руку, прижал к губам. Ненадолго.

— Вернусь. Обещаю.

Только когда он уже закрывал дверь, он услышал, едва различимо:

— Просто… вернись. Пожалуйста.

И дверь щелкнула.

Антон стоял на лестничной клетке несколько секунд, как будто пытаясь сохранить ее голос в воздухе. Но груз дела давил. Он знал, что если сейчас вернется, то уже не уедет. А впереди Исаак. Тень договора. И следующий узел в его роду Леванов.

За иллюминатором скользили лишь густые облака, похожие на слои пепла. Антон открыл ноутбук. Не для работы. Для того чтобы снова пройтись по своим старым делам в надежде, что найдет хоть что-то, похожее на то, что происходит сейчас.

Итальянская семья Салвиати: «проклятие смерти первенцев» оказалось кардиогенетической мутацией.

Немецкий род Хольцентов и «сказание о демоническом зеркале» — психотравма из-за убийства в XIX веке.

Литовская семья Буткевичей: «призрак пекаря» — массовая галлюцинация, вызванная отравлением спорыньей.