Книга Лёнька. Украденное детство, страница 149 – Павел Астахов

— Я себе и девкам. Все равно ж придется нашивать. Одну иголку с ниткой тоже беру.

Она быстро отмотала от катушки метровой длины нитку и продела ее в ушко иголки. Скинув куртку, примерила прямоугольник, который был отрезан по строго установленным размерам: восемьдесят миллиметров на семьдесят семь миллиметров, и ловко приметала его стежками через край. Женщины сперва как завороженные смотрели на ее спорую работу, но постепенно потянулись к лежащим биркам и по очереди принялись притачивать их к своей одежде. Не обошлось и без маленьких курьезов. Так, Варя пришила знак вверх ногами, отчего вышло, что у нее на курточке появилась загадочная надпись из перевернутой буквы Т, латинских букв S и О. Она недоуменно рассматривала ее, а другие дети спрашивали у матери:

— Мама, а что значат эти буквы и тряпочки?

— Не знаю… может, какой-то пропуск, чтоб нас везде пускали. Документов-то нет. Так и не дали нам. А ведь обещали… – Она обвела взглядом притихших женщин.

— Никакой это не пропуск! – возразила мама Клавдюши. Она имела высшее образование и до войны даже преподавала в каком-то институте. Сейчас она серьезно и аргументированно поясняла:

— Эти буквы означают, что все, кто их носит, являются выходцами с Востока, то есть «остовцы». Потому что ОST по-немецки и означает «восток».

— С Востока? А почему с Востока? – посыпались вопросы.

— А потому, товарищи, что мы, русские, да и все советские люди для немцев и есть «остовцы», то есть «восточные». Им так удобнее, что ли, называть нас. Они вообще считают, что все с Востока опасно для них, потому так жестоко и расправляются. Ну в общем, как-то так можно объяснить. А нашивки эти для порядка, для опознания, как клеймо теперь на нас всех будет. Я слышала, что этот желчный офицер говорил. Я по-немецки немного понимаю, – пояснила мама Клавдюши.

Девочка во время этой речи с любовью и огромным уважением смотрела на свою самую умную и образованную, да еще при этом красивую мамочку, после чего обняла и уткнулась в грубую куртку лицом и глубоко вздохнула.

— Да уж, не бирку мы себе пришиваем, а клеймо выжигаем. Теперь от него не просто будет избавиться, – задумчиво вымолвила Акулина, пришивавшая лоскут себе и Лёньке, так как только что к ней перешла очередь на иголку с ниткой.

Тем временем вдоль поезда двинулись две повозки: одна с водой, которая весело плескалась в большой бочке, приделанной поверх телеги, и вторая с хлебом, который раздавали по вагонам. Немцы, перешучиваясь меж собой и гогоча в полный голос, налили полную флягу и поставили в вагон возле открытой двери. Затем, отсчитав двенадцать буханок хлеба, выложили на солому. Не дожидаясь, пока их заберут узницы, охранники с шумом и грохотом задвинули двери.

Оказавшись без дневного света, женщинам стало гораздо сложнее закончить швейную повинность. И здесь молодые острые глазки детей моментально пришли на помощь. Кто-то вдевал нитки, кто-то придерживал лоскуты. Работа спорилась. Эти кусочки ткани, несмотря на приятный голубовато-белый цвет, вызывали очень странное чувство. Даже единая серая рабочая одежда, к которой никто никак не мог привыкнуть, уже не стесняла и не раздражала. А эти лоскуты размером с накладной кармашек или пачку папирос превращали всех, кто их нашил и должен носить, не просто в рабов, а в собственность Великого рейха. Но еще страшнее в этом знаке было прямое указание на то, что все они принадлежали к некой «другой» расе, которую и обозначили термином «ОСТ». Это был в самом прямом смысле знак случившейся с ними страшной беды, наглядное и беспощадное свидетельство их бесправия, рабства и второсортности.