Книга Эскортница поневоле, страница 17 – Элен Ош

Ему, кажется, было всё равно. Он смотрел на платье. Я знала. Оценивал. Смаковал. Явно предвкушал этот момент, когда проверял готовность гардеробной. Интересно, он сам выбирал его? Или отдал приказ, и кто-то побежал выполнять, перебирая вешалки с вещами моего размера?

Мальчик, играющий в куклы, мелькнуло в голове. Только вот мальчик давно уже мужчина. Властный. Доминант. Привыкший, чтобы его приказы выполнялись без возражений. А я — живая кукла с настоящими чувствами и эмоциями. И ему это нравится. Живая кукла интереснее мёртвой. С нею можно спорить. Её можно ломать. А потом наблюдать, как она склеивает себя по кусочкам.

Он подал руку.

Я интуитивно вложила свои пальцы в его раскрытую ладонь. Тёплую. Шершавую. Мужскую. Он мягко сжал, поднёс к губам и поцеловал. Дольше, чем требовал этикет. Его губы оказались горячими. Дыхание жарким, почти обжигающим. Кожа на тыльной стороне ладони вспыхнула, и я едва удержалась, чтобы не отдёрнуть руку.

— Ты очень красивая, Мирослава.

Это не был комплимент в привычном смысле, не попытка сделать приятное, не ухаживание, даже не лесть. Это была констатация факта. Скупая, точная, как строчка в протоколе. И он не врал. Я и сама знала, что красива. За годы брака не «обабилась», как говорят в народе. Фигура осталась почти девичьей. Может быть, потому что детей не случилось? Господи, я снова об этом. Но сейчас, впервые за долгое время, я была рада их отсутствию. И не могла понять: это облегчение от того, что ребёнок не видит моего позора? Или просто очередная попытка оправдать свою бесплодность удобными обстоятельствами?

Я выдернула руку.

— Да, красивая. Всё соответствует вашим условиям, Даниил Романович. Кроме одного: молчать я не буду.

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ: той самой усмешкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но я уже привыкла. Или делала вид, что привыкла.

Аргунов повёл меня к столу.

Сервировка оказалась безупречной. Белая накрахмаленная скатерть, без единой складки. Хрусталь тяжёлый, дорогой, с гранями, которые ловили свет свечей. Белые свечи в высоких канделябрах. Два прибора. Напротив друг друга. Слишком близко для врагов. Слишком интимно для тюремщика и заложницы. Я почувствовала себя бабочкой, которую посадили на булавку и теперь рассматривают под лупой.

— Что ты знаешь об эскортницах, Мирослава? — спросил он, пододвигая мне бокал с вином.

Я не взяла.

— Сопровождение. Красивая девочка на руку богатому дядьке. Иногда, умный собеседник. Иногда, живой аксессуар.

— Не всегда, — он покачал головой, откинувшись на спинку стула. — Чаще — больше. То, что будет между нами, зависит от тебя. Но не совсем.

— То есть вы оставляете себе право передумать?

— Я оставляю себе право на всё, Мирослава.

— А я — право не молчать, — парировала я, сцепив пальцы под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. — И право отказаться.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, у тебя есть право отказаться?

— А вы думаете, что нет?

— Посмотрим.

Он вдруг отодвинул тарелки. Спокойным, почти ленивым жестом сдвинул их к центру стола, освобождая пространство. Я не поняла зачем. И не спросила.

— Ты не игрушка, Мирослава, — сказал он. — Игрушки надоедают. А ты… вызов.

— А вы для меня — тюремщик, — ответила я. — И ничего больше.