Саша молча уставился на экран. Конечно, она была права. Но ведь еще имелись записи в дневнике Алины. Неужели Бруно был прав, подозревая Андроша? И разве его мать не упоминала только что в телефонном разговоре, что Андрош может быть глубже замешан в этом деле? Не принадлежали ли, в конце концов, вещи, найденные ими в квартире Мирко, не ему, а его отцу? Как отец он мог иметь ключ от его квартиры. Или нет? — Он был уже не в состоянии ясно мыслить. У него в голове все перепуталось, те вещи, которые только что были ясными и понятными, теперь потеряли свою четкость и рассеялись словно туман. Это было невыносимо. Он даже больше не мог прямо сидеть. Ему казалось, что в любой момент он может упасть вперед лицом на крышку стола.
— Что с тобой, Саша? — голос с хрипотцой, это Джой. Сразу стало легче.
— Просто устал. Сейчас мне надо… прилечь.
Опершись руками о крышку стола, он с трудом встал. К счастью, до кровати было всего лишь несколько шагов. Тяжело, как мешок картошки, он плюхнулся на подушку. Так было лучше. Джой присела на край кровати и посмотрела на него.
— Приготовить тебе что-нибудь вкусненькое? Чай? Кофе? Что-нибудь поесть?
Он покачал головой. Как же она смотрела на него своими большими темными глазами. Так, словно хотела его тут же расцеловать. Но наверняка это ему только пригрезилось, ведь он уже почти спал. Почти не отдавая себе отчет в том, что делает, он вытянул руку в ее сторону и прикоснулся к ее предплечью. Рукав ее футболки засучился вверх. Ее кожа была мягкой как пена.
— Последние две ночи я почти не спал, — сказал он, — просто мне надо немного подремать.
— О’кей. — Она встала. — Тогда я лучше оставлю тебя одного.
Он смотрел ей вслед, пока за ней не захлопнулась дверь. Тогда он закрыл глаза. И тотчас ее образ предстал перед его внутренним взором. А также другие образы: Андрош, который, возможно, совершил ужасные деяния; Мирко, его сын, из которого не вышло ничего путного; Марайке, от которой можно было ждать всяких неожиданностей; умирающая Натали. Он сунул руку в карман джинсов, вынул сверкающее сердце, которое всегда носил с собой, и крепко зажал его в кулаке. Было приятно ощущать в руке гладкую твердую поверхность. Так он и заснул.
— Я здесь! — слышу я его голос, доносящийся из темноты путепровода.
— Оставайся на месте, я иду к тебе, — отвечаю я.
Я взбираюсь на ограждение. Мне приходит в голову, что там, в темном путепроводе, его найдут только тогда, когда здесь действительно будут производиться ремонтные работы. А до этого момента может пройти уйма времени. Почему это пришло мне на ум только сейчас? Правда, не представляет особого труда подтащить труп к входу, но это меня злит. Я должна была обо всем подумать. Раньше. Неужели я сдаю? Начинаю делать ошибки?
Я спрыгиваю с ограждения на землю и углубляюсь в темную трубу.
— Я несу тебе жратву и сигареты. — Рюкзак соскальзывает с моего плеча. — И попить. Колу. Это тебя устроит?
Постепенно мои глаза привыкают к полутьме, и теперь я уже могу лучше рассмотреть его.
Он выглядит просто ужасно. Да и неудивительно, в конце концов, он обитает в этом путепроводе уже несколько дней. Он превращается в бродягу, которым, в сущности, уже давно был. Но теперь уже недолго, Мирко, скоро ты отмучишься.
— Вот, держи!
Я вынимаю из рюкзака пакет с едой и протягиваю ему. Он берет пакет, садится у стены и заглядывает внутрь.
— Никаких овощей?
Мне так хочется дать ему в рожу. Но к чему эти старания? Я здесь в последний раз, скоро все закончится. Он достает из пакета сэндвич, вынимает его из упаковки и начинает есть. И хотя мне противно, я опускаюсь рядом с ним на землю.
— Вот, держи, — говорю я еще раз и ставлю между нами открытую бутылку колы. — По пути сюда мне захотелось пить, и я немного отпила, ты не против?
— Конечно. Но одной бутылки будет маловато.
— У меня в рюкзаке еще одна.
Я закуриваю сигарету.
Он сидит рядом и жует, уставившись в пустоту. Его чавканье действует мне на нервы. Он такой невоспитанный. Надеюсь, он не изгадил мой спальный мешок. Я не собираюсь оставлять его здесь, ведь он дорогой.
— Странно все это.
Глупец.
— Еще как.
Я меняю позу, якобы случайно опрокидываю бутылку и снова поднимаю ее. Может быть, так он скорее обратит на нее внимание и захочет пить. Я не намерена сидеть тут вечно, морозить задницу и выслушивать его дурацкую болтовню. Но он упорно не замечает бутылку с колой.
— Возможно, это была не самая лучшая идея, — говорит он, чавкая.
— Что?
— Ну, делать ноги.
— Отлично. Теперь я виновата во всем, да? Извини, что хотела тебе помочь. Если бы я не предупредила тебя, легавые взяли бы тебя еще ночью.
— Нет-нет, это было здорово. Предупреждение, это убежище и все остальное. Но все как-то… Тупое сидение здесь ничего не даст. Может быть, мне все-таки пойти к легавым. Ведь я же ничего не сделал.
Н-да, парниша, тебе нужно было раньше додуматься до этого. Теперь уже слишком поздно.
— Да не имеет никакого значения, сделал ли ты что-то или нет. Все дело в уликах. А они говорят: Мирко — чокнутый серийный убийца. Неужели ты думаешь, что легавые поверят тому, что ты им скажешь?
— Не знаю, но не вечно же сидеть мне здесь, в этой грязной дыре? Если станет еще холоднее, я здесь замерзну.
— Этого спального мешка тебе хватит до минус двадцати.
— Очень смешно.
— Ведь это все временно, Мирко. Доверься мне, я все улажу.
Он опускает голову.
— Я просто не могу это понять. Мой старик, конечно, грязная свинья, но…
