Книга Волчьей тропой, страница 24 – Александр Тамоников

Лес жил своей настороженной жизнью: пискнула в кроне неуверенная пичуга и тут же смолкла, будто подавилась. Прошумел ветер в кронах деревьев…

Засаду устроили на опушке леса, почти у кромки песчаного проселка, под еловыми лапами. Отсюда удобно атаковать, отсюда удобно отползти в лес, если цель окажется не по зубам и возникнет реальная опасность.

Завалкаев чувствовал, как по спине течет холодная струйка пота. Это не важно, это даже не раздражает. А вот пот, заливающий глаза, это скверно. Оперативники по очереди, не ослабляя внимания, медленными движениями вытирали рукавом пот с лица и снова смотрели на дорогу. Командир покосился на руки Луговича. Сержант лежал спокойно — ладонь на рукоятке немецкого автомата, указательный палец чуть касается спускового крючка.

Ждать пришлось долго. Сначала проехали гужевые повозки тылового хозяйства: шесть нагруженных телег и десяток солдат с винтовками. Двигались спокойно, покуривали, весело болтая. Вояки чувствовали себя в тылу вольготно. Наверное, ждали, что вот-вот поступит известие, что русские разгромлены и войска вермахта вошли в Москву. Ох, как от этих мыслей хотелось нажать на спусковой крючок, полоснуть очередью по сытым наглым мордам. Но это был лишь внутренний позыв. Завалкаев всегда умел бороться с чувствами. Главным всегда было дело, предстоящая операция.

А вот Лугович смотрел на немцев по-другому. Командир видел, как прищурился белорус, как ходят желваки на скулах. Ему ли не знать, сколько сожжено сел и городов, сколько убито мирных жителей. Для него это не общее понятие — Родина. Для него это плоть от плоти родная земля, родной народ. Какую же силу воли надо иметь, чтобы сдерживаться вот так, глядя на врага и держа наизготовку оружие.

Ушли скрипучие телеги, через полчаса пронесся, поднимая пыль, грузовик с расшатанными бортами, в кузове которого сидело несколько солдат. Время спрессовалось в почти осязаемый резиновый жгут: сначала тянулось медленно, липко, а перед самым концом сжалось до звона в ушах.

«Спокойно, спокойно, — мысленно говорил себе полковник. — Нервы — это пережиток прошлого».

Он услышал их раньше, чем увидел. Сначала ветер принес запах бензина и разогретой резины. Потом — далекий, набирающий силу рык моторов. Лугович тоже услышал мотоциклетный рокот и прикосновением к локтю дал знать командиру. Завалкаев кивнул.

Не прошло и минуты, как показались два мотоцикла. Немцы ехали нагло, открыто: два мотоцикла с колясками, пыль столбом, автоматы на груди.

— Не дыши, — одними губами сказал командир. Старшина хищно улыбнулся уголком рта. Он и так не дышал.

Первый мотоцикл проскочил мимо их укрытия — тяжелый «Цундапп», рыжий от дорожной грязи. Проскочил, но тут же сбросил скорость и развернулся на месте. В коляске сидел унтер с железной бляхой полевой жандармерии на груди, за спиной водителя — еще один солдат — худой, с замотанным бинтом горлом. Второй мотоцикл отстал метров на тридцать — у него, кажется, барахлил мотор. Водитель — здоровенный детина с бычьей шеей — чертыхался, переключая передачу. Мотоцикл плевался, чихал и терял тягу, но потом как будто опомнился и снова попер по песку с прежней мощью.

— Пошли, — выдохнул Завалкаев.

План был прост: внимание немцев на переднем мотоцикле на какое-то время оказалось сосредоточено на отставшем мотоцикле, который никак не хотел ехать и приближался к ним, дергаясь и кашляя черным выхлопом.