Книга Ледяные волки, страница 26 – Александр Тамоников

Рядом валялся окровавленный нож — немец пытался сам сделать жгут, перерезать штанину, добраться до раны, но не хватило сил или просто упал в обморок от боли. Чуть поодаль лежала винтовка Mauser 98k, приклад с красивой гравировкой — оленем и надписью «Dem Sieger»^[6].

Он был в сознании. Его глаза, голубые, невероятно яркие и живые на фоне мертвенно-бледного лица, метались, не находя фокуса. Дыхание было частым, поверхностным, прерывистым. Из горла вырывался непрерывный, монотонный стон, на одной ноте. Он что-то бормотал, одно и то же, снова и снова, как мантру или заклинание:

— Mutter… bitte^[7]… Mutter… bitte…

Петров остановился в двух шагах, глядя на него. Ничего не сказал. Его лицо под маской было каменным, непроницаемым. Он снял с пояса свой советский индивидуальный перевязочный пакет, разорвал бумажную обертку. Белые бинты и ватно-марлевая подушечка выпали в снег. Он поднял их, отряхнул механическим движением. Затем встал на колено рядом с немцем. Снег хрустнул под его весом.

Немец замер, умолк на секунду. Его расширенные зрачки уставились на Петрова, в них мелькнул последний проблеск животного, инстинктивного страха, а потом — тупое, шоковое отсутствие понимания. Кто этот человек? Зачем он здесь? Почему он не добивает? Почему он смотрит?

— Снег! Ко мне. — Петров не оборачивался, его голос был низким, спокойным. — Осмотри рану. Готовь жгут. Быстро.

Ковалева спустилась с позиции. Ее движения были плавными, экономичными. Она присела с другой стороны от раненого, положила винтовку в снег, сняла рукавицы. Ее руки в тонких шерстяных перчатках быстро, профессионально ощупали рану, оценили ее края, глубину.

— Кровопотеря критическая. Артерия цела, но крупная вена повреждена. Шока не избежать. Нужен жгут, потом тугая тампонада. — Ее отчет был безжизненным, как чтение инструкции.

Петров кивнул, передал ей жгут из пакета.

Ковалева обернула резиновую трубку вокруг бедра, выше раны, поверх разрезанной Петровым ткани. Начала затягивать. Медленно, но с возрастающим, неумолимым давлением. Резина впивалась в бледную кожу, пережимая ткани, останавливая кровоток.

Немец вскрикнул — хрипло, надрывно. Его тело выгнулось в дугу, спина оторвалась ото льда, пальцы вцепились в снег, скребя его. Из раны, которая уже почти не сочилась, брызнула последняя струйка алой, яркой крови, ударила в снег и остановилась.

Ковалева зафиксировала жгут, зацепив крючок за петлю. Быстро сделала два оборота бинта поверх жгута, завязала узлом. Подняла глаза на Петрова.

Майор смотрел на пленного. Тот смотрел в ответ, сквозь застывшие на ресницах слезы. Вся боль, весь ужас, вся накопленная за минуты агонии ненависть, на которую был способен его измученный, отключающийся мозг, собрались в этом взгляде. Он не видел спасителей. Он видел палачей в белых маскхалатах, причиняющих ему новую, невыносимую боль, отнимающих последние силы.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 18 августа 1943 года. 10:00

От места боя до грота по изломам торосов — семьсот метров. Тащили четыре часа. Нарта с грузом, на нарте — пленный на сброшенном брезенте. Петров шел последним, стирая следы волокуши обрезком палаточной ткани. Спина под бекешей и ватником была мокрой. Движение в полярный день, даже под низкой облачностью, вело к выделению пота. Пот на морозе — верный путь к гипотермии. Сменить белье надо при первой остановке. Он расстегнул бекешу на секунду, провел ладонью по рубахе на спине. Ткань была холодной и влажной. Застегнул обратно. Сменить сейчас — значит, оголить тело. Нельзя.